Holy Branches

      Вечером, когда день и ночь встречаются на кухне, Ральф исчезает в кресле под лестницей: запрокидывает голову, вздыхает и свободно вытягивает худые ноги — так, чтобы закатный свет омывал их тёплой волной. Расслабленный, он может почувствовать вкус времени на языке, и его губы сложены в усталую улыбку: время, выкупанное в багрянце, вяжет язык. Ему кажется, сейчас лето и тепло. Кажется, что он всегда жил в этом доме.       Но вот ноги обдаёт холодом — распахнулась дверь и зима взошла на порог. Ральф поднимает голову: сперва он недовольно поджимает губы, но скоро расплывается в широкой (летней и особенной) улыбке.       — Она опять вылизала тебе лицо?       — А ты опять ревнуешь? — шутит Джерри, набирая воду в лодочку ладоней. Пятна краски сияют на коже, как солнечные блики; он окунается в них и фыркает, и отплёвывается… Видать, лизнула в самые губы.       Вместо того, чтоб утереться, он трясёт головой, и сверкающие капли летят во все стороны. «Ты сам как псина», — говорит ему Ральф, и Джерри брызгает в него водой через всю кухню.       — Хочешь пахнуть псиной? — спрашивает тот, огибая стойку.       — Ты знаешь, я терпеть не могу… — начинает Ральф, но замолкает, когда Джерри прижимает его к своей парке; он красный, как закат, как руки, обожжённые кипятком. И да, он пахнет собакой.       — Что ты хотел сказать?       — Что я терпеть не могу собак, — шепчет он, снимая с одежды пух и рыжие волоски.       Смеясь, Джерри гладит его по спине. Ральф всё не может привыкнуть, что без плаща его рука ощущается именно так — горячо и близко, на грани с тем, чтобы он сказал ему остановиться. Подумать только — один лишь слой ткани отделяет его от прошлого: от того, чтобы оно сверкнуло перед лицом, как стрела молнии, и вонзилось-ударило в стену; как это легко и как это страшно. Будто нависаешь над пропастью, держась за камни кончиками пальцев.       — Линда — особенная, — задумчиво произносит Джерри. — Раньше, если была метель, мы пускали её в дом.       — И не мечтай.       Его голос дрожит.       Рука останавливается.       — Ты в порядке? — спрашивает Джерри с лёгким беспокойством, и Ральф не может ответить: ладонь всё ещё между лопаток; он уверен, шрамы есть и там. — Всё хорошо. Пока ты здесь, она будет на улице.       Ральф немного расслабляется: Джерри решил, будто он боится из-за собаки. Так гораздо, гораздо проще.       — Тебе не стоило заводить собаку, — негромко говорит Ральф. Его глаза прикрыты. — Ты ведь почти не бываешь дома. Ей будет больно, когда ты уйдёшь.       — Во-первых, собака чужая, — объясняя, Джерри перемещает руки на его плечи, и Ральф облегчённо вздыхает. — Во-вторых, мы никуда не уйдём, пока ты болен. Тебе нужен отдых, ведь так? — он вопросительно отстраняется.       Тогда Ральф кивает: он болен. Ему очень плохо. Ему нельзя уходить.       Забавно: это даже не обман. Какой может быть обман, когда они оба знают, что это неправда? Будь Джерри убеждён в его болезни, он не танцевал бы с ним и не бегал по лестнице наперегонки. Нет, дело в другом.       Это другое влияло и на то, что Джерри так и не закончил простую, по его словам, карту. Вместо вычисления возможных надписей он, как заигравшийся мальчишка, принялся рисовать вдоль дороги деревья и домики, похожие на леденцы. Всё время он тратил на это, а потом поднимался на ноги, весь перепачканный в краске, и громко говорил:       — Ну, сегодня не получилось.       Так, будто объявлял это кому-то третьему.       В кровати Ральф высоко задёргивает его рукав и чертит буквы на бледном от луны запястье. Джерри щекотно, и он заглушает хихиканье подушкой — этот тихий звук мог бы обратить ночь в день.       — Т-ы… — угадывает Джерри. Очередная игра, которую он придумал, чтобы Ральф продолжал учиться. — Н-е х-о-ч-е-ш-ь…       Он замолкает.       «Ты не хочешь уходить», — написал Ральф свою догадку.       Джерри осторожно подтягивает его ладонь ко рту.       — Извини, дальше не могу разобрать, — признаётся он и со смущением целует костяшки. Этого достаточно, чтобы Ральф понял: он угадал.       Иногда Джерри строит лабиринты, чтобы спрятаться от самого себя. И пускай Ральфу приходилось делать это по другой причине, он понимает, и горечь сожаления поселяется у него в груди. Он хочет написать: «Ты можешь на меня положиться», но забывает, как пишется последнее слово.       Ральф только учится ему помогать.       Шаг за шагом.       — Подай мне жёлтый.       Джерри протягивает руку, обтянутую краской. Кажется, будто он в синих перчатках… Ральф бросает ему тюбик с солнечным светом и вновь садится на чужой парке: как ни странно, Джерри не был против, чтобы он смотрел за его рисованием.       — Ты смешиваешь краски на себе? Разве так можно?       — Нет, — с довольной улыбкой заявляет Джерри. Пальцы гладят зелёное пятно на ладони: будто кроны деревьев прорастают сквозь кожу. — Но это приятно.       Он ждёт, что Ральф спросит.       — Почему?       — Представь, что всё, чего ты касаешься, оставляет на тебе след, — охотно объясняет Джерри, — цепляется за тебя, как репей. Представь, что…       Слова льются из него потоком, пока Ральф не хмыкает:       — И что, ты тоже оставляешь след?.. Это неудобно.       Джерри не отвечает и подзывает его лёгким, ребяческим жестом: верхушки деревьев раскачиваются туда-сюда… Когда Ральф наклоняется, на его лице появляется хитрое выражение, всегда связанное с какой-нибудь глупостью.       — Ты всё ещё далеко, Ральф, — шепчет он, и мурашки бегут от его голоса.       — Зачем я тебе? — получается шатко и совсем ни к чему. Ральф склоняется ближе — так ему приходится сжимать его плечо, чтобы сохранить равновесие. Тогда он уже настолько красный и потерянный, что не догадывается передвинуть парку, чтобы сидеть с ним рядом; вместо того он поступает как ребёнок, который, низко свесившись с берега, с открытым ртом смотрит на своё отражение.       — Вот так, — улыбается Джерри, одаривая его тёплым взглядом из-под ресниц.       Ральфу знаком этот взгляд: от него в голове становится как бы полумрак, и мысли движутся ленивыми, сонными силуэтами. «Он хочет меня поцеловать», — различает он одну из них и, словно ослеплённый, закрывает глаза.       Прикосновение губ осторожное, вопросительное. Они давно этого не делали. В больнице, встречаясь в помещении без санитаров и пациентов, они так или иначе знали, что поцелуются. Глупо тогда было тратить время наедине: ведь времени было мало, им приходилось беречь его по капле. Сейчас же, находясь в одном доме, они словно испугались, что могут друг другу надоесть: поцелуи получались быстрые и короткие, как лучи, пробивающиеся сквозь молодую листву; поцелуи приветствия и прощания.       Ральф комкает его рубашку, говоря, что не хочет так; он передал ему вес своего тела, споткнулся, упал в его руки. Чужая ладонь ложится на щёку и скользит вниз — бережно и сосредоточенно, будто запоминая. Он мягко размыкает губы, и воздух струится между ними кипучим, бархатным потоком, которому только придай силы — и тот обретёт голос: бессловесный, тихий стон.       Но он молчит — забыл, что можно не молчать. Кончики пальцев гладят его шею, и Джерри чувствует, как в нём стучит кровь. Не может не чувствовать. Должно быть, ему приятно знать, как быстро бьётся его сердце, когда их языки соприкасаются; а может, он такой же потерянный. А может…       Ральф выдыхает и путает пальцы в его волосах. Впервые он коснулся их в больнице, в ту ночь, когда не смог стерпеть и закричал от ужаса; воспоминания были похожи на бесформенную кучу и распирали его голову.       Он коснулся его волос и спросил, какого они цвета.       Вот же дурачок.       Его уши горят; пальцы очерчивают ворот футболки. Красноречиво. Это как послать одежду к чёрту, думает Ральф и сдерживает улыбку. Он потягивает волосы у него на затылке; Джерри еле слышно хмыкает. «Что ты творишь?» — спросил бы тот, если бы мог.       «Всё из-за тебя», — ответил бы Ральф.       Джерри обнимает его лицо ладонями, потирает кожу возле шрама — странное чувство. Такое, словно он мог бы к этому привыкнуть; словно бы это уже ему нравится.       Тяжёлое дыхание рассыпается между ними; замедляясь, он дарит ему несколько неглубоких, но крепких поцелуев, каждый сопровождая смешком.       — А теперь, — произносит Джерри с лёгкой хрипотцой; мысли всё ещё путаются, — как ты себя чувствуешь?       Ральф непонимающе хмурится, и Джерри соприкасает их ладони: чистую и перепачканную в краске; затем он отстраняется.       — Разве это неудобно? — спрашивает Джерри, показывая след собственной ладони на его коже. Ральф начинает догадываться.       — Как я сейчас выгляжу?       — Дай подумать… — Джерри склоняет голову и улыбается. Хочется его чем-нибудь стукнуть: чтобы небольно, но ощутимо. — Горячо.       Ральф фыркает.       — Ну да.       — Если тебе интересно, — продолжает Джерри, — то да, ты весь в краске.       — А в прошлый раз ты так извинялся…       — Тогда мы действительно не знали, что с тобой будет. Вдруг бы отвалилось чего? Что-нибудь жизненно важное.       — Зато сейчас ты знаешь, что она плохо смывается, — раздражённо бормочет Ральф, касаясь собственной шеи и затем глядя на пальцы: конечно, подушечки зелёные. Он весь зелёный.       — Тебе нужна помощь?       — Ну уж нет, — бросает Ральф и поднимается на ноги.       Он не хочет признавать, что у него всё ещё кружится голова, как и не хочет говорить, что Джерри с красными губами и растрёпанными волосами тоже выглядит… как он там сказал? Горячо. Чертовски горячо.       — Хочешь гадость? Напоследок, — улыбается Джерри, когда он уже стоит на лестнице.       — Какую ещё?       — Если бы ты разрешил, — говоря, он возвращается к фанере с картой, — сейчас бы зелёной была не только твоя шея. Честно, ты весь был бы зелёный. Если бы ты разрешил.       Своими словами он замыкает круг. Он его и рисует: полянка, может, какая. Делает он это настолько невозмутимо, что Ральф даже не сразу понимает смысл его слов.       — Ага, — вырывается у него, — спасибо.       Он поднимается на несколько ступенек — так, чтобы его не было видно — и останавливается, прижимаясь к перилам. Его лицо очень красное (и ещё зелёное), а дыхание с шумом вырывается изо рта. Ух ты. Ух ты…       — Ты там живой?       — Да! — рассерженно выкрикивает Ральф, а Джерри смеётся.       — Хорошо, хорошо…       Ральф захлопывает дверь, не трогая задвижку, и с силой выкручивает оба вентиля. В голове только мягкое, безголосое «Ух ты», заволоченное водным паром; его пальцы оставляют след — зелёный, как жизнь; как лес; как мох.       Он касается шеи мокрыми пальцами и закрывает глаза.       Мох прорастает из его костей.       Он ещё не забыл тот свой сон: раскрытая грудная клетка и синие мерцающие трубки; стойкий запах бензина, сплавленный с утренним воздухом, его сердце… И Джерри. Просто Джерри. Вряд ли он был какой-то другой.       Вслепую Ральф снимает полотенце с зеркала: так он привык; возможно, пока он не видит, отражение разглядывает его тяжёлым осуждающим взглядом.       — Прекрати пялиться, — шепчет Ральф, промакивая лицо. Отражение не отвечает. — Думаешь, я не знаю? Пошёл к чёрту.       Ругаться с зеркалом — занятие глупое, но успокоительное, и скоро Ральф бормочет оскорбления с тем же выражением, с каким напевают незатейливую мелодию; словно странный паук, его рука спускается на шею… Есть там ещё краска или нет? Здесь бы пригодилась помощь Джерри — помощь, которую он отверг, смущённый чужими прикосновениями.       Усталый вздох. Поток ругательств прерывается, и Ральф осторожно поднимает взгляд: самую чуточку, но он видит собственную шею — зелёную и красную. Очень красную. Ральф сглатывает — под кожей у отражения движется маленький шарик, который он тут же, из детского любопытства, ощупывает пальцами — неприятно! Как камень какой-то.       «Скала у меня в горле», — думает Ральф, оставляя мыльный след на распаренной коже. Она — тонкие цветные ручейки, сплошное воспоминание, куда ни глянь, — воспоминание о нежности. Пальцы трогают призрак чужих пальцев; губы размыкаются навстречу невидимым губам. В том нет нужды, но Ральф скользит взглядом выше: вот он, его приоткрытый рот, красный от жара, от стыда; а вот — кусочек шрама, похожий на надорванную страницу.       Его передёргивает — в резком движении кривятся губы. Кажется, будто по ним пробежал разряд тока.       «Я всегда так делаю?» — Ральф стыдливо прикрывает рот ладонью. Отражение откровенное, даже неприличное — совсем непохожее на картинки, которые он запомнил из детства.       Из старого зеркала, заволоченного туманом.       Его лицо изменилось: как дерево, ужаленное молнией, оно раскололось надвое. Будь проклят Ральф-без-шрама, который считал своё лицо отвратительным, — он не знал, каким оно может стать, не чувствовал, что тогда он… Наверно, тогда он был красивым.       С горечью Ральф отводит руку. Губы сжаты в тонкую полоску и чуть подёргиваются. Возле них (и прямо рядом со шрамом) тоже есть пятна краски: Джерри не брезговал трогать его там, пусть Ральфу и кажется это немыслимым.       Он стирает с лица зелёные ручейки.       — Всё, — зеркало говорит его ртом, — теперь ничего не изменишь.       И эта беспомощность, знакомая с больницы, делает его спокойным, как монаха, умертвившего плоть; его губы складываются в полуулыбку. Увидеть себя в минуту просветления доступно не каждому — а Ральф смог (так случайно, из неумения себя остановить, дети находят дороги, скрытые от взрослых).       Воздух вырывается из его груди.       — Всё, — повторяет он, вновь прикладывая ладонь к зелёным следам на шее. Ему кажется, Джерри стоит где-то рядом и смеётся: «Вот видишь», — говорит он, этот хитрый, обаятельный юноша, — «это совсем несложно».       Ральф не бьёт в гонг, не бросает победный клич — невидимый для мира, Ральф вытирает руки и лицо и с тихим упоением вешает полотенце на крюк.       — Тут тебе и место, — шепчет он, бросая смущённый, но ясный взгляд на зеркало.

***

      Джерри не только не припоминает ему свою жгучую, слишком, наверно, дерзкую для Ральфа — а ещё слишком взрослую, а ещё живую — в общем, из какого-то другого мира фразу, но и совсем перестаёт касаться его. Срок молчания — молчания телесного, невыносимого для молодости — кажется Ральфу бесконечным.       Наверно, это длилось всего пару дней.       Два долгих дня, которые Ральф провёл, сидя поодаль и разглядывая, как Джерри склоняется над фанерой, как окунает руки в краску. Иногда его губы раскрывались — тогда Ральф с нетерпением ждал, что из них, как птица из клетки, вырвется: «Подойди сюда».       Но Джерри молчал. Джерри издевался.       В конце концов, понимает Ральф, Джерри ждал шага с его стороны.       И ночью, под покровом темноты, Ральф шагает.       — Ты помнишь, что сказал про краску?       Слова падают с языка как капли с потолка пещеры. Джерри отзывается шорохом одеяла и какое-то время молчит.       — Помню, — наконец, он даёт ответ.       — Это правда?       Его сердце бьётся, как сумасшедшее. Ральф никогда не признавался в любви, но сейчас просит её, умоляет о подтверждении.       Джерри находит его ногу под одеялом и касается её тем жестом, которым танцор иногда поддерживает партнёршу.       — Это правда, — отвечает он его словами, а затем добавляет вполголоса: — Ты хочешь знать ещё?       Судорожно сглотнув, Ральф кивает. Возвращается тишина — тишина ожидания.       Джерри прочищает горло.       — Если ты кивнул…       — Я кивнул.       — …то мы этого не видели, — усмехается Джерри, и Ральф краснеет.       — Прости.       Джерри гладит его по ноге, и это касание почти утешительное. «Ничего», — говорит он, — «ничего».       — Ты хочешь быть уверен, — шепчет Джерри, — что о тебе думают? Что тебя желают так, как никого прежде?       Ральфу кажется, будто краснеет всё его тело. Его сердце, его душа краснеют.       — Да, — это слово вырывается из него на выдохе, и оно — красное.       Рука останавливается на бедре. Она долго не движется — это «долго» сравнимо с двумя днями, проведёнными в телесной тишине; а может, это было полтора дня; может, день; может, Джерри не касался его час, и Ральф сошёл с ума — в конце концов, это была знакомая дорога, и она помнила следы его ног.       Ральф не слышит, как приподнимается Джерри — стук крови заслоняет ему звук, — и потому горячие губы появляются словно бы из ниоткуда, накрывая поцелуем его шею. Вздох.       — Скажи, если хочешь ещё.       — Ещё.       Одеяло затягивается вокруг них, как удавка на шее висельника. Ночь сегодня тихая, безлунная, и тело кажется продолжением мысли. Ты думаешь, что твоя рука поднимается к щеке — и она и вправду это делает. Ты только думаешь, а рот твой уже произносит:       — У тебя раньше был кто-то?       Джерри втягивает воздух, согретый кожей.       — Семья? Друзья? — он, конечно, издевается. Рука гладит живот сквозь одежду. — Конечно, были.       Ральф разочарованно выдыхает, и Джерри смеётся.       — И любовники тоже были, Ральф.       «Любовники». Несколько.       Похоже, он говорит это вслух.       — Ты разочарован тем, что не первый? — вопрос Джерри ударяет его как пощёчина.       — Нет.       — Ты вежлив, — замечает Джерри, что значит: «Я услышал твою ложь». — А ещё ты предан и красив. Не будь у тебя ревности, ты был бы больше, чем человек.       Ральф думает, что Джерри — больше, чем человек. И это не имеет ничего общего с РА9: сейчас это скорее связано с рукой, осторожно поднимающей его футболку на уровень груди.       — Я бы нарисовал здесь круг. — Он обводит пальцем его пупок. — А здесь — волны. — Он скользит по коже, и низ живота сводит судорогой; прилив. — Что до него… Вряд ли я бы успел нарисовать что-то достойное.       В его словах — игристое вино.       — Но я могу попробовать. Хочешь, я попробую?       Ральф слушает его голос, зная, что больше не сможет улыбаться себе в зеркало, как монах: он не умертвил плоть, о нет, не умертвил. Он и есть плоть. Он зависит от неё с тех пор, как узнал его прикосновение — нет! С тех пор, как увидел его.       — Пожалуйста.       — Вежлив, — галантно повторяет Джерри, запуская руку под резинку его штанов.       Голос Ральфа — сбитое дыхание.       Он и раньше знал эти движения: в душе, стоя под обжигающими струями, он, бывало, отстранённо касался себя — так бесчувственно и глухо, словно припоминая, а не испытывая удовольствие. Это было быстро. Это было никак.       Касания Джерри далеки от того настолько, что сам процесс кажется другим; действительно, так похожи между собой скрипучая телега и новый автомобиль. Ральф чувствует, что ему хорошо — и потому знает, что кто-то сейчас же должен прийти и разрушить это хорошо: постучаться в дверь, как стучался его отец.       Джерри угадывает его мысли.       — Здесь только я, слышишь? Только я.       Свободная рука обхватывает дрожащие пальцы Ральфа.       — Чувствуешь?       Он прижимает их к своей груди, и Ральф комкает его одежду. Миг перед удовольствием всё ещё кажется ему страшным: когда темнота перед глазами словно заостряется, а воздух становится как песок, он не запрокидывает голову, а наоборот склоняет её, прижимаясь щекой к Джерри; его рот приоткрыт, но ни звука не вырывается из него, кроме вздоха облегчения.       Джерри мягко целует его.       — Тебе лучше?       Ральф устало кивает.       — Если ты киваешь…       — Да, киваю, — заверяет его Ральф, и Джерри смеётся: его смех оранжевый в красную крапинку.       — Ты убиваешь меня.       Это «меня» тонет в ночи как миф, простой мираж: сегодня РА9 покинул их спальню, выдворенный родной рукой. Просил ли о том Ральф? Нет, он не посмел бы вновь. Хотел ли он того?       — Я убиваю тебя? — Ральф спрашивает совершенно искренне, и Джерри отвечает ему тем же:       — Ты делаешь меня счастливым.       Никогда ещё грехопадение не было так легко и приятно.

***

      Взгляни кто на Ральфа в ту ночь, он решил бы, наверно, что этот прежде смущённый, напуганный мальчишка наконец-то отучился от стыда — но это неправда. Как адреналин заглушает боль от сломанных конечностей, так страсть, смешанная с безмерной усталостью, может скрыть стыд. И впрямь, вымотанный и обласканный, Ральф заснул невероятно спокойно.       Теперь же, поднимая веки, ещё до того, как осмотреть комнату, он уже чувствует его — стыд. Он не помнит, за что, но знает, что поступил почему-то плохо. А затем, с большим опозданием, в его голову возвращаются воспоминания: и о горячей руке, и о расспросах про любовников, и о внезапном исчезновении РА9.       Ральф вздрагивает и садится в кровати. И как человек, выброшенный бурей на берег, первым делом зарывается пальцами в мокрый песок, так Ральф находит взглядом спящего Джерри, укрытого одеялом до самого носа.       Он замирает.       Рука, изгнавшая РА9, должна быть отсечена — что-то такое, но более простыми словами он уяснил ещё в прошлый раз. За дерзость полагается мучение: пытка мигренью, кошмарами и лихорадкой. Джерри совершил дерзость — и его лицо спокойно, а дыхание медленно и ритмично; ему не снятся кошмары, он не страдает.       Стыд заслоняется радостью.       В голову Ральфа приходит глупая, но полная надежды мысль, что ночь была темна настолько, что всезрячие глаза РА9 упустили из вида этот проступок. Да неужели бог никогда не отворачивается, не опускает устало веки? Хотя бы моргает — а бог, как великое существо, моргает долго — по нескольку часов.       Радость от безопасности сменяется радостью вора, незаметно стащившего кошелёк. Кажется, всё ему теперь дозволено…       Порыв ветра. Его руки напряжены: он слышит звук — вой Цербера, доносящийся с первого этажа. Ральф холодеет: как он мог решить, что опасность миновала? Вой повторяется, и воздух звенит; голова его как колокол.       — Джерри…       Ральф опускает взгляд: Джерри всё так же спит, совсем глухой к адскому призыву, и только ресницы его трепещут от дыхания. Разве не должны грешники вставать по первому зову?       Вой сменяется лаем. Будь это Цербер, он бы уже поднялся по лестнице и стащил его вниз, вгрызаясь в лодыжку… Нет, конечно, это не Цербер.       Тревога успокаивается, а Ральф поднимается с постели и выскальзывает за дверь.       Дом всё ещё по-утреннему враждебен, но уже привычен ему. Ступеньки скрипят точно суставы старика; синева, набросившая на дом вуаль, пронзительна, но безопасна — это взгляд слепых глаз. Лай тревожит дом так же, как его, потому дом позволяет ему подойти к двери.       Ральф прислоняется к косяку и потирает виски. Звук ненадолго стих, и голова зазвенела по-новому, сдавленная тишиной.       — Он спит, глупая, — негромко дребезжит голос Ральфа. Собака за дверью возится и стучит по полу когтями. — Уходи отсюда.       С тем он и отступает от двери. Собака, конечно, вновь начинает лаять.       — Чёрт…       Давно стоило сказать Джерри, чтоб он не прикармливал её: ведь уже и не вина собаки, что она ждёт своего человека.       — Может, ты всё-таки уйдёшь? — с надеждой спрашивает Ральф. В ответ — вся та же возня. — Но я не могу тебя кормить, как он. Я вообще-то… — бормоча, он усаживается у порога, — …боюсь тебя.       Никогда раньше ему не доводилось поговорить с собакой. Они всегда были быстрые и страшные, и Ральф спешил избавиться от них… точнее, избавить их от себя. И вот сейчас такая оказия — болтать с собакой! Ральф усмехается.       — Глупость какая, — вторит он своим мыслям, — ты ни слова не понимаешь. Тебе ведь всё равно, что Джерри спит, да? Так вот — он не придёт.       Из-за двери — нетерпеливый стук коготков.       — И лучше тебе не ждать его — всё равно он потом уйдёт. А ты так и будешь сидеть у этой двери. Всю жизнь надеяться, что он когда-нибудь вернётся… и больше не уйдёт, — Ральф зачем-то улыбается, — и будет совсем твой, как у всех.       Он немного сжимает запястье. Неизвестно, почему, но с людьми так иногда случается: они проникаются сочувствием совсем к чужим существам, потому что находят в их страдании чуточку своего. Так происходит и сейчас: в груди у Ральфа вдруг скрутило, и собака — Линда, кажется — вызвала у него невозможную жалость. Джерри никак не мог стать её хозяином, а она — его собакой. И всё равно она лизала ему руки и выла, когда он долго не спускался к ней на порог.       Ральф поджимает губы.       Через минуту он открывает морозилку и достаёт кусок мяса, завёрнутый в пакет. Такая глупость, правда. Но Алисе, думает Ральф, эта глупость бы понравилась.       — Я сейчас тебе брошу, — выдаёт Ральф чуть ли не шёпотом, подходя к двери, — а ты отбежишь подальше.       Нетерпеливый скулёж приводит его в ужас, но глупее, чем достать для собаки мясо, только постоять с ним у двери и убрать обратно.       Ральф распахивает дверь.       Всё происходит слишком быстро: сила ударяет его в грудь — этот взрыв рыжего тепла посреди холодного голубого света; живая вспышка заслоняет небо, и всё вокруг — это шерсть и тело, движение и дыхание; зубы, чёрт бы с ними, и язык.       Ральф оседает на порог, и дверь захлопывается за его спиной.       Линда кружится рядом с ним, как комета, и тычется носом в упавший пакет с мясом. До человека ей теперь никакого дела: разве что бьющий во все стороны хвост иногда задевает его ногу и заставляет вздрагивать от страха.       Линда находит путь к мясу и выволакивает его на снег. Больше хвост ноги не касается.       Ральф зябко ёжится и выдыхает пар.       — Какая же ты… — шепчет он и сам удивляется своему голосу: испуганному, слабому. — Я же просил: отбеги… Глупая собака…       Линде всё равно на его слова: та усердно вгрызается в шматок мяса, глотая вместе с ним комки снега. Ральф обнимает колени и щурится на свет.       — Линда, Линда…       Её ушки дёргаются так, как у людей, бывает, в полуулыбке вздрагивают уголки губ. Наверно, собака из детства тоже так могла — просто Ральф этого не видел. И против воли, всё ещё напуганный, вмиг продрогший до костей, Ральф улыбается: ему кажется, Алиса похвалила бы его.       Если и есть способ загладить свою вину, это он.       — В дом тебе всё равно нельзя, — строго произносит Ральф — так, для справки — и осторожно поднимается на ноги, отряхивая штаны.       — И правильно: избалуется страшно.       Ральф едва не падает обратно.       — Прости, приятель, стоило покашлять? — голос чужой, незнакомый. — Ты вроде бы не видел, что я здесь… Я просто увидел свою собаку и… подошёл…       Они встречаются с ним взглядами: его глаза голубые, как утреннее небо, в уголках — виноватые морщинки. Он старше его на целую вечность, его кожа — сморщенный осенний лист. И всё-таки он, заросший белой ватой, рассеянный, неловкий, улыбается ему.       — Утра. Вечера? Который час? Я, наверно, твой сосед. Я этого не очень помню…       Ральф выпрямляется и поджимает губы.       «Всё-таки стоило остаться за дверью», — думает он, оглядывая старика сверху донизу: распахнутая серая куртка, ночная рубашка и длинные полосатые штаны, хлопающие каждый раз, когда старик переминался с ноги на ногу; всё в нём как бы не к месту: одежда на размер больше, неровно остриженные волосы, бессвязная речь и при всём этом — улыбка, как у ребёнка.       — Вам не холодно? — спрашивает Ральф, а сам думает: с чего это он взял, что можно говорить с этим полоумным стариком? Правильно, наверно, было бы закрыть дверь и позвать Джерри. Но что-то не позволило ему этого сделать.       Лицо старика светлеет, в глазах блещут искры.       — А тебе?       Ральф опускает взгляд: он вышел в том, в чём было, и выглядел даже хуже этого старика. Против воли у него вырывается смешок.       — Ты прости, я плохой хозяин, — бормочет старик то ли ему, то ли собаке, которую он вдруг принялся чесать за ухом. — Всё забываю, всё теряю. Мой питомец шляется чёрт знает где… Ты её кормишь, Ромилли?       Ральф вздрагивает, и старик копирует его движение. Линда непонимающе облизывает его морщинистую руку.       — Ты не Ромилли, да, сынок?       — Нет, — неуверенно произносит Ральф. Ситуация кажется ему донельзя странной.       — Значит, он живёт не здесь, — старик опускает голову и хмурится, — значит, всё записано неверно…       — Но он живёт здесь!       — Ох, — он расплывается в улыбке, — так ты его друг? Извини. Мой сын оставил мне записки, где перечислил всех соседей — вот вся моя опора… Боюсь что-то спутать.       — Это ваш сын приезжал на машине?       — Сюда вообще мало кто приезжает, — кивает старик, — ты да мой сын. Остальные уезжают только — и правильно. Делать тут нечего.       С нежностью он чешет собаку за ухом. Так Ральфу спокойней: теперь она жмётся к другому человеку и совсем потеряла к нему интерес.       — Кто вы такой?       — Я не сказал? — старик искренне удивляется. — Я Мэттьюс, местный дурачок, — это получается у него так естественно, так тепло, что Ральф улыбается.       — Вы не дурачок.       — Ещё какой, — с жаром повторяет Мэттьюс. — А ты, сынок? Кто ты?       С секунду Ральф мешкает, но ложь так и не приходит ему в голову, а Мэттьюс сверлит его своим наивным, почти что детским взглядом.       — Я Ральф, — ему так и хочется добавить: «Я тоже дурачок».       — Должно быть, ты хороший человек, раз приехал к приятелю в такую глушь. — Мэттьюс оглядывается и разводит руками. — Здесь только стареть и сходить с ума. Впрочем, Ромилли здесь нравится.       — Вам так кажется?       — Да мне всё только кажется, сынок, — Мэттьюс тепло усмехается, — а ты не так считаешь?       — Если бы Ромилли здесь нравилось, он бы здесь жил, — задумчиво произносит Ральф.       Улыбка Мэттьюса гаснет.       — Ты что же, один здесь?       Теперь Ральф понимает, что сболтнул лишнего, но останавливаться поздно.       — Я здесь… с другом.       — Ещё одним другом? — Мэттьюс растерянно хмурится. — Что ж, я… Я попробую запомнить ваши имена. Глупая идея, конечно, — несмотря на щекотливую ситуацию, он кажется довольно дружелюбным. «Как и все дурачки», — думает Ральф. — Итак, твоего друга зовут…       Мысль о том, что теперь придётся назвать имя Джерри, кажется ему ужасной, так что Ральф молчит. В ушах появляется странный, едва выносимый гул. Он снова чувствует холод.       — Мне правда нужно знать, кто живёт поблизости меня, — Мэттьюс словно извиняется, — моя собака часто убегает из дома, и так я хотя бы в курсе, где она может быть… Но если ты против, я могу просто…       Дальнейшие слова тонут в гуле: Мэттьюс всё говорит и говорит, а Ральф только и думает о том, чтобы вырвать себе язык. К чему он болтал с этим стариком?       Вдруг старик замолкает — гул будто тоже берёт передышку, — и переводит взгляд куда-то ему за спину. Линда пытается сорваться с места, но он — слава богу — удерживает её.       — Здравствуй, друг, — Мэттьюс возвращается к своему спокойному, лишь слегка смущённому выражению.       — Привет, Мэттьюс.       Голос Джерри заставляет его обернуться. Он сталкивается с ним взглядом — выглядит, должно быть, безумно: из него ведь так и сочится мольба о помощи. Джерри незаметно берёт его за руку и пожимает: его ладонь горячая, родная.       — Зайди-ка в дом, — мягко, как испуганному ребёнку. Ральф только кивает и замирает на месте: вид Джерри — спокойного, завёрнутого в большой синий халат, помешивающего что-то в кружке — опьяняет его чувством безопасности. — Зайди, холодно ведь.       Мэттьюс провожает его взглядом.       — Я так понимаю, вы немного поболтали? — буднично спрашивает Джерри, когда Ральф, как трусливый щенок, прячется за его спину.       — Верно, — Мэттьюс отвечает с обыкновенным дружелюбием, которое вгоняет Ральфа в стыд: как он мог так прошляпиться… — Вам, наверно, непривычно тут вдвоём, без Ромилли?       — Я знаю о твоей болезни, старик, — в голосе Джерри появляются едва ли не угрожающие нотки, — так что понимаю, в чём дело. Это ведь я Ромилли.       Ральф удивлённо выглядывает из-за его плеча: Джерри спокоен, и он всё так же помешивает ложкой, не задевая стенки кружки. Неужели он успел сварить кофе, пока они говорили?.. Ральф пытается опустить взгляд, но Джерри неожиданно строго произносит:       — Не высовывайся!       Когда Ральф послушно отступает назад, он добавляет уже мягче:       — Ты очень легко одет.       — Подождите, — Мэттьюс, кажется, пришёл в себя, — мы ведь говорили… Ромилли уехал, так? Не надо дурить меня…       — Может, кофе? — совсем невпопад говорит Джерри, видимо, выдвигая вперёд кружку.       — Какой ещё…       Мэттьюс замолкает. Слышно только ветер и частое дыхание Линды.       — Мэттьюс, друг мой, — нежно произносит Джерри — Ральфа удивляет его тон. — Ты вечно всё забываешь. Ведь в этом доме живёт Ромилли, он и только он.       — Верно, — тихо отвечает старик.       — И где же он, Мэттьюс?       Ральф видит лишь кусочек того, что происходит за дверью, и только догадывается, что Мэттьюс указал рукой.       — Всё верно. Это я Ромилли, — с неожиданной твёрдостью говорит Джерри. — Ты пришёл сюда за собакой — ты её забрал. Кого ты здесь встретил?       — Тебя, Ромилли, — всё так же тихо повторяет старик.       — Был ещё кто-то?       — Никого не было…       — Вот так, хорошо, — кивает Джерри, — а теперь иди домой, сверься с записями сына. У тебя ещё много дел.       К удивлению Ральфа, он слышит скрип снега и растерянное: «Идём, Линда». Старик совсем не спорил с тем, что Джерри его прогнал — как такое возможно? Совсем ничего не понимая, Ральф хочет посмотреть ему вслед — но Джерри захлопывает дверь и оборачивается. Его глаза горят от гнева.       — Ты ждал неприятного гостя? Вот он. Теперь можешь успокоиться и не подходить, чёрт возьми, к двери, когда меня нет рядом! — несмотря на остроту слов, Ральф узнаёт в них беспокойство. — Это мог быть кто угодно, и тебе повезло, что это просто полоумный старик.       — Он такой же полоумный, как и я, — неожиданно твёрдо отвечает Ральф, и лицо Джерри бледнеет. — И разве он неприятный гость?       — Сейчас — да.       Джерри проходит мимо него и отставляет кружку. Со спины он не кажется злым — только уставшим.       — Пожалуйста, не подходи к двери один.       Ральф осторожно приближается к нему.       — Я постараюсь, — произносит он, прикасаясь к его плечу: халат приятно щекочет ладонь. — Спасибо, что помог.       Джерри вздыхает.       — Это было несложно.       Теперь, стоя рядом с ним, Ральф наконец может заглянуть в кружку. Так, он гладит плечо Джерри и замечает почти без удивления, что кружка пустая. Кофе нет и не было.       Пальцы сжимаются на плече.       — Джерри…       — М?       — Это ведь был гипноз?       Он чувствует, как плечо напрягается под его рукой.       — Что за чушь?       — Мэттьюс ведь знал, что ты не Ромилли.       — Он полоумен…       — И всё же он знал. Ты просто отвлёк его — как Дэймона… Охранника из больницы, — поясняет Ральф, когда Джерри непонимающе хмыкает. — Ты помешивал ложкой… А тогда — двигал шваброй…       — Наблюдательно с твоей стороны, — язвит Джерри.       — Но это правда! Ты убедил его в том, во что он не верил.       — Он полоумен!       — Как и я! — его голос дрожит. — Я тоже полоумный, и я так же всё забывал. Но даже я бы не поверил в такую глупость.       — О да. Зато ты веришь в гипноз и в приметы.       — Джерри…       Он оглядывается, и воинственное выражение на его лице вдруг смягчается. С шатким выдохом он сжимает руку на своём плече.       — Ральф.       — Прости. Я верю во всякие глупости. Наверно, я до сих пор полоумный.       — Ральф… — он прикрывает глаза. — Это неправда.       Ральф выжидает. Джерри часто оставлял его без ответа, но сейчас — он чувствует — будет не так. Его щёки пылают жаром, под кожей выступили напряжённые желваки. Несказанные слова дрожат в воздухе, как капля, готовая сорваться от лёгкого ветерка.       — Тогда скажи мне, что правда. Скажи мне, что я не сумасшедший.       Бух. Капля падает и впитывается в песок.       Джерри впивается в него взглядом.       — Ты не сумасшедший, — шепчет он, будто боясь, что их услышат.       — Так это был гипноз? — повторяет Ральф, и собственные слова тонут в оглушительном грохоте сердцебиения.       Джерри опускает глаза.       — Называй это так.       — И с Дэймоном… охранником…       — Не слишком удачно, но да… — Джерри бормочет это и мотает головой — вверх и вниз, как мул, измученный укусами слепней. Согласие даётся ему с трудом, сочится по чуть-чуть, словно кровь из мелкой ранки; но он всё же продолжает. — И с Наполеоном… достаточно просто… — он поджимает губы, надеясь, что Ральф не станет больше спрашивать.       Ральф спрашивает:       — Ты когда-нибудь делал это со мной?       Джерри вздрагивает.       — Нет, конечно… Нет…       — Но ты бы смог?       Джерри поднимает на него утомлённый взгляд: такой, что хочется навеки замолчать, не ранить его больше словами. Его голос сух и печален.       — Это было бы просто, — только и говорит он и продолжает смотреть, будто выжидая чего-то. От его взгляда становится зябко и стыдно. — Ну, скажи это. Ты же хочешь.       Ральф сглатывает.       — А ты можешь..?       — Сейчас? Могу.       Его глаза кажутся глубже, а печаль и усталость — выраженней и резче, будто лицо его погрузилось в полумрак.       — Тебя уже просили о таком?       — Чаще, чем тебе кажется, — всё так же сухо отвечает Джерри и вдруг комкает одиноко лежащую салфетку. — Вот, читай, что здесь написано… — он бросает ему смятый клочок и отворачивается.       — И?       — И всё будет.       Ральф растерянно разглаживает салфетку, вглядываясь в поплывшие от воды буквы. Он немного волнуется, что не разберёт написанное, но чем больше он вглядывается, тем яснее становятся очертания слов и предложений: они выступают ему навстречу, как ветви деревьев из густого тумана.       — Читать вслух?       — Вслух, — эхом отзывается Джерри. Его голос ласковей, чем прежде.       — Хорошо, — Ральф вздыхает, приближая салфетку к лицу, — здесь сказано, что… моё имя — Ральф и что я, эм, боюсь собак, хотя Линда оказалась неплохой… «Сегодня я накормил Линду, потому что боялся разбудить…», — Ральф запинается и поднимает взгляд на Джерри: теперь тот смотрит прямо на него, и, чёрт возьми, Ральф бы не соврал, если бы сказал, что теперь он даже красивее, чем прежде: усталость куда-то исчезла, щёки загорелись румянцем, в глаза вернулся озорной огонёк. — Откуда ты это знаешь?       — От тебя, — просто и коротко. На губах играет лёгкая улыбка.       — Но ведь ты написал это! Откуда ты узнал? И когда будет гипноз? После того, как я дочитаю?       — Уже всё, Ральф, — спокойно произносит Джерри. Вместе с тем его лицо будто бы тускнеет: улыбка опадает, а румянец меркнет.       — Всё? Но ведь…       Ральф замолкает, опустив глаза на салфетку.       — Не может быть, — медленно произносит он, поворачивая её перед собой. — На ней…       — …ничего не написано, — кивает Джерри. Выражение его лица — что-то между смирением и скорбью. — Даже проще, чем с Наполеоном…       Смысл его слов доходит до Ральфа не сразу.       — Ральф совсем глупый, — обречённо произносит он, минутно возвращаясь к своей прежней манере говорить. Джерри поворачивает к нему голову и вдруг накрывает ладонью его плечо.       — Дело не в этом.       — Разве нет? Мэттьюс и Наполеон — они ведь…       — Они слабые умом, — прерывает его Джерри, чуть сжимая пальцы. — С ними и вправду чуть проще. Дэймон вон легко справился, крепкий орешек. Но лучше всех подчиняется тот, кто… — он прикрывает глаза, — …хочет подчиниться. Кто жаждет поверить — и отдаёт всего себя без остатка. Это самое важное.       Слова, видно, приносят ему боль, и Ральф растерянно моргает.       — Что же в этом плохого?       — Ты беззащитен, — почти шепчет Джерри, — мы могли сделать с тобой что угодно…       — Ну, ты бы не стал, — приободряется Ральф. — И не станешь. Да и что плохого ты мог сделать?       Джерри смеряет его долгим взглядом.       — Ты видел безобидные внушения. Небольшие обманы, кружащие голову. Их все делал я — как получалось. Но если бы РА9… — он замирает и хмурится. — Ты не представляешь, что можно внушить человеку, особенно если он этого хочет. Чтение с пустой бумажки — ничто по сравнению с этим. И если…       — Если РА9 захочет мне что-то внушить? — перебивает его Ральф, сам удивляясь своему спокойному тону. — Разве он желает мне зла?       Джерри теряется.       — Нет, конечно. Ему незачем.       — Тогда бояться нечего, — уверенно заключает Ральф. — Разве не так?       Медленно, как заколдованный, Джерри кивает головой. И если бы Ральф мог, если он бы он умел — ему бы не составило труда внушить Джерри что-то. Он хочет ему верить — и это самое важное.       — Давай больше не станем об этом говорить, — его губы почти не двигаются, когда он шепчет это.       В ответ Ральф сжимает его ладонь в своей.       — Мы не станем.       А сам думает, как бы тайком: смог бы РА9 внушить ему, что Маленькая вернулась? Что Саймон вновь обнял его? Что Ральф может теперь перед ним извиниться? Если да, то, может, он даже хочет, чтобы РА9 сделал это.       Хотя бы ненадолго.       Хотя бы один раз.       Если бы только Джерри не был так этим расстроен.       Их мир туманно-сиреневый, как воздух над болотом. Полощется в молчании, как ветер в тростнике, его беспокойная мысль; он думает шёпотом и движется на цыпочках. Давай не станем говорить, просят его руки.       Ральф выскальзывает из его объятий и поднимается по лестнице. В журнале Саймона он видел картину: Орфей, поднимающийся из Царства Аида, переступающий с влажных камней на изумрудную траву; голубая тень Эвридики за нежным плечом музыканта; румянец, выдающий его готовность обернуться.       На верхней ступеньке он оглядывается.       Джерри не следует за ним, и Ральф со вздохом опирается на оконную раму. За стеклом шелестит ветер, стелется на снегу позёмка, а на ней, как пламя свечи, дрожат тени высоких ёлок: сейчас они будто бы вровень с крышей — нарочно не подгадаешь такой момент.       «Вот-вот вырастут», — думает Ральф.       Ноготь колупает отстающую от рамы краску. Там, в сером утреннем свете, Орфей обернулся на Эвридику: она встретила его взгляд и внушила ему, что исчезла, — Орфей хотел верить. «Идеальная цель», — сказал бы Джерри.       «Давай не станем больше говорить», — добавил бы он, скрывая окно занавеской. За ним крадучись уходила Эвридика, моргал растерянно Орфей. И продолжали расти чёртовы длинные ёлки.       Какое избавление — не смотреть на них больше. Всю жизнь бы свою замотать в занавеску.       Думая так, Ральф впервые толкает дверь кабинета Ромилли, и чужая, незнакомая комната принимает его в свой затхлый, уютный полумрак. Какое избавление — спрятаться от всего мира между двух старых ковров. ___