Твоя улыбка изменит этот мир

Pov Виктор Тяжелая железная машина мерно двигалась вдоль небольших улочек соседнего с Олимпией городка. При виде военного джипа у жителей случался прямо-таки приступ бегства. Кто-то резко закрывал двери дома, кто-то спешно прятался за угол. Матери прижимали своих детей, словно защищая от военных. Эту картину Виктор видел каждый раз, возвращаясь с очередного задания совета. От местных жителей так сильно веяло страхом, что Виктор реально ощущал себя каким-то чудовищем, хотя как таковой не принимал участия в подавлении мятежей. Виктор лишь раз видел видеоотчет с операции по восстановлению порядка одного из небольших поселений к югу от Олимпии. От увиденного его тогда чуть не стошнило прямо на клавиатуру. Он и представить себе не мог, каким же животным надо быть, чтобы так безжалостно убивать ни в чем неповинных женщин, детей и стариков. Да, тех кто брался за оружие и пытался пропагандировать восстание надо было приструнять, а лучше уничтожать в зародыше всех тех бунтовщиков, которые пытались идти против Олимпии. Ведь если не будет порядка, если не будет централизованной власти – жизнь никогда не расцветет теми же красками, что и когда-то, в мирное время, когда главной заботой каждого были такие мелочи, как что поесть, где достать денег, куда пойти в выходные и все в таком духе. И вот Виктор смотрит на видео с места карательной операции, где в луже крови лежит ни в чем неповинный ребенок. В его тоненькой ручке зажат маленький плюшевый слоник весь в кровавых пятнах. А на самом личике этого маленького ангелочка навсегда застыла маска ужаса. Никогда еще Виктор так не напивался, как после просмотра того видео. А ведь то поселение было почти мирным, они всего лишь пытались не умереть от голода, хотя Олимпия и предоставила им все шансы работать и зарабатывать на еду. Но людей часто что-то не устраивает: то цены высокие, то власти ущемляют их права, то погода не такая, то жизнь, вообще, не удалась, и в этом обязательно должен быть кто-то виноват. Видимо, и в этом поселении многие предпочли не трудиться, как большинство подвластных Олимпии городков, а попытались воспротивиться, за что получили свое, хоть и жестокое, но наказание. Этого поселения больше нет. А в назидание остальным непокорным Олимпия транслировала в течение суток все те ужасные кадры по всем поселениям, дабы не было больше желающих попытаться обойти закон. Все эти демонстрации специально устраивались советом, чтобы показать всем подчиненным Олимпии городам, что с предателями государства власть церемониться не собирается. И хоть Виктор терпеть не мог насилие в чистом виде, но все же понимание того, что иногда надо идти против собственных устоев ради будущего их цивилизации, не позволяло ему бурно реагировать на такие действия со стороны совета и собственного опекуна - почти отца - Якова Фельцмана. Родители Виктора погибли в автокатастрофе, когда мальчику было всего три года. Родных, готовых забрать осиротевшего ребенка, как назло, не оказалось, поэтому его достаточно быстро оформили в приют. Жизнь в этом богом забытом месте, так сказать, была итак не очень сладкой, но для беспомощного и одинокого Виктора оно до сих пор оставалось самым холодным и тоскливым воспоминанием в его жизни. Строгие воспитательницы, ненавидящие своих собственных воспитанников, жестокие дети, у которых судьба итак забрала детство, да и еще мстительно посмеялась над маленькими чадами, которым хотелось хоть какого-то тепла со стороны таких же обездоленных воспитанников, а на деле все друг друга ненавидели. Дети жестоко шутили, жутко издевались над слабыми, а внезапным защитникам таких слабых устраивали темную, да так, что потом и помогать никому и никогда не хотелось. Виктор как раз был таким отщепенцем. Из-за своих серебристых, словно седых волос, его постоянно шпыняли, били и строили всякие каверзы. Да и сам мальчик был достаточно хилым и болезненным, что так же не помогало сопротивляться всей той ораве озлобленных детей, которая проживала с ним. Все сильнее закрываясь в себе, пытаясь убежать от того ужаса, с которым он ложился спать и боялся просыпаться, Виктор стал совсем нелюдимым, мало разговаривал, на вопросы более взрослых воспитанников не отвечал, за что его снова били или наказывали, запирая на ночь в темном холодном чулане. Это издевательство могло еще бесконечно долго продолжаться, если бы случайно в один тихий уютный вечер на пороге их приюта не появилась супружеская пара. Мужчина весьма грузный, но с жестким уверенным взглядом, едва уловимым под полами шляпы, и женщина, тонкая, как трость, с такими же жесткими чертами лица, холодным взглядом и тонкой складкой между бровей. Они появились ровно в тот момент, когда Виктор, лежа на полу в широком коридоре, от усталости и боли почти перестал сопротивляться множественным ударам ног, а его окровавленная голова почти безвольно лежала на полу. Он то ли ждал, что закончатся эти безжалостные пинки, то ли надеялся, что вся его совершенно безрадостная жизнь, наконец-то, прекратится и не придется снова испытывать страх от наступления нового дня. Хотелось просто лечь, свернуться в комок и просто застыть. Навсегда. Яков Фельцман и Лилия Барановская, так звали эту пару средних лет, разнесли в пух и прах кабинет директрисы, угрожая чуть ли ни расследованием за такие попустительства в отношении собственных воспитанников. От их злобного рычания, кажется, даже стекла дребезжали. И чтобы утихомирить разъяренную пару, директриса как-то быстро и без других инстанций умудрилась оформить опекунство над Виктором. Ведь кому нужны проблемы с такими влиятельными людьми, как эта пара. А тем более, кому нужен был такой проблемный ребенок, как Виктор. На следующий же день Виктора забрали. Хоть поначалу с Яковом и Лилией он вел себя, как маленький испуганный зверек, постоянно прячась по углам, а местами почти что хищно скалясь на них, то к концу месяца мальчик кое-как начал проявлять интерес к беседам, стал более раскованным, но тем ни менее все же вел себя с осторожностью. Так прошли еще несколько месяцев в новой семьей. От закрытого и холодного отщепенца осталась лишь внешность, а вместо него появился искренне улыбающийся мальчик, любящий мир и улыбающийся всему и вся. И хоть иногда в его кристально голубых глазах снова проскальзывал лед или тоска, он перестал закрываться от своей новой семьи, которая вытащила его из темноты того холодного и промозглого мира, в котором он жил. Шло время, Виктор рос, на место угловатого подростка, встал красивый мужчина, от взгляда которого терялись и покрывались румянцем не только представительницы женского пола, но и мужского. Это был красивый статный и обходительный мужчина с ярко голубыми глазами, отточенной фигурой, плавными движениями и мягкой улыбкой. От него так и веяло обаянием, харизмой и какой-то неизведанной силой. К своим двадцати шести годам Виктор стал очень завидной фигурой в обществе. Отслужив обязательный год в армии, он продлил свой контракт на неопределенный срок и стал работать инструктором по боевой подготовке. А уже через пару лет Яков, видя успехи своего сына, предложил ему работу в их с Лилией организации. Все также инструктором, но уже в более серьезном учреждении. База стала для Виктора почти родным домом, даже не смотря на то, что рядом с ним так и не появился тот самый родной человек, с которым можно было разделить все: и прошлое, и настоящее, и будущее. Хоть он и уже не был тем захудалым задумчивым пареньком, в нем все равно в какой-то степени осталось то недоверие ко всему человечеству, что не позволяло подпускать к себе кого-либо слишком близко. В какой-то момент, словно происходил щелчок, и Виктор закрывался, в нем снова проявлялась холодность льдистых глаз и напускная улыбка. Кто-то не выдерживал сразу, кто-то пытался исправить его, а кто-то и ультиматумы ставил, но ни у кого так и получилось пробиться сквозь эту железобетонную стену отчуждения и абсолютной неискренности. И сейчас, сидя в этой неуютной машине, с еще несколькими своими товарищами, Виктор пытался вспомнить, а как же они дошли до такого? Как жизнь так изменилась? Почему прежний мир перестал существовать и вывел их – оставшихся – на тропу выживания, войны и голода. А ведь два года назад никто и не подозревал, что судьба подарит им такой выверт. Что мир, который все знали, исчезнет, и останется лишь пепел, как от спичечного коробка. За несколько дней до того, как все изменилось, Яков увез Виктора на закрытую базу где-то в горах, сказав, что ему нужен толковый командир для команды, занимающейся шпионажем. Тогда, повинуясь своей интуиции, мужчина даже не пытался выяснить какие-либо детали, да и в целом, он настолько доверял своему опекуну, что следовал его словам, приказам или советам, независимо от того, что он думает сам. Он безоговорочно верил человеку, который его вырастил, поэтому, когда Яков говорил: «Идем», Виктор шел, говорил: «Надо», Виктор соглашался, что надо, а если бы ему, как собачке дали бы команду: «Сидеть, стоять или лежать», он бы и это выполнил беспрекословно. И, наверное, именно это повиновение Якову спасло тогда Виктору жизнь. В тот день, когда все изменилось. Мало кто четко помнил, что произошло в тот день с нашей планетой. Кто-то говорил, что люди обезумели разом от какого-то вируса, кто-то прогнозировал, что скоро все человечество станет зомби, а кто-то, что это все из-за ядерных испытаний какой-либо страны. Версий было бесчисленное множество, но никакая так и не нашла точного подтверждения. Одно было абсолютно точно - в какой-то момент по всей стране, а поговаривают, и по всему миру прошелся странный ливень, хотя и ливнем это нельзя назвать, со стороны очевидцев он походил больше на водяную стену, к которой и прикоснуться было страшно. С этим ливнем, какая-то страшная волна ярости прокатилась по всему человечеству. Люди, словно обезумев, в какой-то момент просто начали бросаться друг на друга. Кто-то пытался убить своего друга ноутбуком, лежавшим в его сумке, кто-то зарезать кухонным ножом свою семью в собственной гостиной, а кто-то просто бросался с кулаками на ближнего. Всех охватила ярость ко всему живому. На какое-то время на Земле разверзлись муки ада. Города полыхнули огнем, мелкие улочки утопали в крови, на улицах, казавшимися когда-то мирными, творилось безумство. Люди убивали. Убивали жестоко и безжалостно, как будто у них была программа уничтожать себе подобных. Города утопали в крови, трупов становилось все больше и больше, а ярость все не спадала. И дети… Эти милые создания, совсем еще не знавшие жизни и не познавшие грех, оказались еще теми убийцам. Они, словно стая, нападали вместе, скопом. Кусали, рвали, тянули, от их совсем детской ярости и безжалостности не уходил никто. Они, в своей детской непосредственности, могли уничтожить целую группу взрослых людей. Это пугало, это ужасно пугало. Казалось, что это безумство не закончится никогда, люди изничтожат себя, как вид. Еще чуть-чуть и на планете совсем никого не останется, только чистая природа со следами цивилизации, которая всего лишь за сутки смогла себя погубить. Но в какой-то момент… все словно очнулись. В миллионах глаз резко полыхнуло осознание того, что они делают. А потом и то, что они сделали. Всего сутки продлился этот ад, казалось, всего сутки, а от человечества остались одни ошметки. В каких-то городах больше или меньше, а в каких-то осталось всего по два-три человека. Два года прошло с того самого Дождя. Многие, не выдержав бремени своих поступков, отправились в мир иной, пытаясь избавить себя от видений тех страшных часов. Кто-то решил, что жить в одиночку в этом мире ему не по силам, тоже освободил себя от бренности бытия. Ну, а кто-то, запрятав всю глубину своих чувств, просто пытался жить, заталкивая далеко в сознание те страшные часы, в которых он убивал, если не близких и родных людей, то хотя бы невинных. И Виктор был одним из таких. В тот день он, заменяя какого-то инструктора, давал задания по технике боя с ножом. На поляне было солнечно и сухо, как вдруг резко начали набегать тучи, а в темных сводах неба начали полыхать молнии. Хоть и отменять тренировку не хотелось, да и смысла не было, ведь боец должен уметь обращаться с оружием в независимости от ситуации, но Виктор по-человечески не хотел, чтобы ребята потом свалились с температурой, поэтому направил их к казарме. Первые капли настигли их еще на подходе к базе. Еще тогда командир почувствовал это неясное раздражение к своему отряду. Дальше был подавляемый гнев непонятно на что, ведь все курсанты точно исполняли приказы. Виктор из последних сил сдерживал в себе то необъяснимое раздражение, но все было тщетно, его словно замкнуло. И, может, он смог бы сдержать этот шквал эмоций, если бы не неожиданно рванувший к нему парень, с остекленевшим взглядом и с тренировочным ножом в руках. Эмоции взвились, как бешеные, и в следующие часы в голове полыхала лишь ярость, хотелось уничтожить все живое, порвать всех, кто рядом стоит. И никому нельзя давать пощады, они этого заслужили. Он резал на лоскутки, рвал на кусочки, кусал до крови, и все это приносило небывалое удовлетворение, словно с каждой каплей крови его жертвы, в него вливалась сила, какая-то потаенная чистая сила. Виктор пил ее, словно наркотик, безжалостно и жестко, ощущая свою неимоверную власть над этим миром. А потом… он очнулся в казарме, окружённый легкими отсветами заката, который отражался в лужах крови собственных курсантов. Они лежали, как изваяния, кто на кровати с перерезанным горлом, кто на полу возле шкафа с колотым ранением в сердце, а кто-то на столе, пригвождённый таким же лезвием к дереву. Все руки и форма Виктора были не то что в крови, они были пропитаны ею, волосы словно сосульки спадали на глаза, оставляя легкие красные подтеки на лице. Тогда в глазах Виктора резко полыхнуло несколько эмоций: безграничная боль, отчаяние, невероятное сожаление… а затем наступила пустота. Пустота, в которой ты живешь, но совершенно не осознаешь этого. И Виктор жил так долгое время, коря себя за то, что сделал, за то, что не защитил своих курсантов, за то, что оказался чудовищем. Хоть головой он и понимал, что это все не он сделал, что это все Дождь, но воспоминания о людях, которым он собственноручно резал горло, которых убивал, не давали спать спокойно. Днем еще как-то занимая себя новыми курсантами, он не давал прорываться своему прошлому и давить на него, но как только наступала ночь, Виктора не оставляли кошмары. Они преследовали его в лицах своих курсантов, в их немых вопросах «За что?», в их укоризненных взглядах, и так каждую ночь, пока Яков не начал давать ему какое-то психотропное средство, после которого жутко болела голова, но хотя бы не появлялись эти жуткие сны, не позволяющие забыть Виктору весь тот ужас. Вроде бы, все должно было наладиться с отсутствием жутких снов, но все чаще Виктор впадал в безумие, в котором среди своих реальных курсантов, он видел тех, кого собственноручно лишил жизни. В светловолосом парне с веснушками он видел того, кому еще по дороге в лагерь он вспорол живот. В невысоком рыжем пареньке он определенно видел того парня, которого пригвоздил ножом к столу. А высокой девушке с независимым взглядом, он определенно видел ту самую упрямую девчушку, с высоко вздернутым носиком, которую…. Боже, совсем не хотелось вспоминать, что он делал с ними. Но оно буквально вклинивалось в мозг при взгляде на этих молодых ребят. Удар… в лицо… снова удар, теперь в живот… Ты словно выплевываешь свои внутренности. Вроде жив, но тебя точно помяли, а кто? Смотришь в эти знакомые серо-зеленые глаза с непониманием…. -Ты что думаешь, ты один такой?! У тебя одного перед глазами лица погибших?? Как ты можешь быть таким крутым тренером и такой… СЛЮНЯВОЙ НЕЖЕНКОЙ!??? – в грудь Виктору упирается носок кроссовка, причем с такой нечеловеческой силой, что даже пошевелиться невозможно, - подотри слюни, принцесса! Нам всем здесь плохо! Не ты один прожил Дождь в ярости, - всего лишь на одно мгновение голос Юры дрогнул, - подотри свои слюни и, наконец, возьми себя в руки! Остальные курсанты не просто так выжили, чтобы сдохнуть под твоим депрессивным руководством! Так что засунь свою депрессию в задницу и научи, наконец, своих подопечных ВЫЖИВАТЬ! – чуть ли не сплюнув в сторону, Юра еще раз ткнул тело Никифорова обувью и, демонстративно фыркнув, пошел в сторону казарм. Последние слова, сказанные Юрой, словно отрезвили Виктора. А ведь правда, он со своими переживаниями подвергает опасности других людей, тех самых юнцов, которых он обучает, которым еще жить в этом мире. Тех самых юнцов, которые могут иметь семьи, детей, а может, и нормальное будущее без войны и выживания. С одной стороны это больно осознавать свои ошибки, осознавать, что ты своим поведением можешь рушить будущее других людей, уже не безразличных тебе, но с другой, ведь это так страшно, снова увидеть лица, в которых светится абсолютное доверие, в которых ты снова увидишь улыбки прежних курсантов, их улыбки… в крови… их остекленевшие глаза… в крови… эта кровь на твоих руках…навсегда… Ты не можешь забыть эти видения, ты не можешь преодолеть самого себя. - Эй, блондинка, ты там опять ударился в воспоминания? – саркастичный голос Юры резко вывел Никифорова из тумана воспоминания, - ты смотри, я если что, могу снова тебе врезать, если вздумаешь снова впадать в депресняк! Мне уже надоело смотреть на твое отвратное угрюмое лицо, от которого даже цветы вянут! Хоть слова и были сказаны, как обычно, в весьма грубой форме, но Виктор прекрасно знал, что от этого юнца фиг дождешься хоть слова, если тот не переживает за кого-то. Его ироничность, грубость, а порой и откровенная наглость, говорили о его искреннем сопереживании и участии, хоть и выражал он эти чувства весьма специфично. Знакомство с Юрой было весьма необычным, хотя обстоятельства сами по себе уже были неординарными. Вскоре после дождя, когда у многих солдатов и их командиров в сознании наконец-то появилась полная ясность и смирение с произошедшим, кто-то начал накрывать тела умерших, а кто-то - сразу стаскивать их в одно место, чтобы похоронить. Люди практически не говорили между собой, а в воздухе висела липкая атмосфера скорби, отчаяния и смирения. Многие даже боялись смотреть друг другу в глаза, словно ожидая, что заглянув в них собеседник увидит всю ту черноту, все те деяния, совершенные несколько часов назад. Это давило. На плечах у многих словно повисли бетонные плиты, да так, что и сбрасывать их никто не собирался, наказывая себя за все. Виктор неподвижно сидел в казарме, пытаясь заставить себя хотя бы подвигать конечностями, не то чтобы начать вытаскивать окровавленные тела. Конечно, ему предлагали помощь другие командиры, но на первое же предложение о помощи, он, совершенно не сдержав эмоций, запустил в старшего по званию бутылкой воды, и даже не извинившись за несдержанность, просто вытолкал помощников из здания. Он должен был сделать все сам. Они его курсанты, его товарищи, почти что семья. «Никому не позволю к ним прикасаться!!» - словно набатом стучало по вискам. Время шло, а тело словно окаменело, а пустой взгляд, вперившийся в одну точку, так и не скользнул по окружающему пространству. Виктор, как горгулья, охраняющая склеп, сидел на стуле, сложив руки в замок и не двигался. Вдруг у входа послышался странный шуршащий звук, а в следующее мгновение мыска ботинка что-то коснулось. От неожиданности, выйдя из оцепенения, мужчина заметил рядом со своей ногой теннисный мячик. Это было странно… теннисный мячик в казарме... да, и кому придет в голову играть в теннис в такое время? И тут, словно вихрь, в казарму влетело нечто похожее на грязный комок землянистого цвета, правда, все-таки смахивающий на собаку. Этот комок резко подскочил к удивленному Виктору, схватил мячик у его ног и рванул обратно к выходу, оставив Виктора в оцепенении, непонимании и недоумении. Казалось, что это сон, что это просто мираж, насмешка судьбы, ну на крайний случай, кто-то решил приколоться над Виктором или над ситуацией, а может, решил вообще насмехаться над судьбой... Никифоров определенно не понимал, какого черта, когда все скорбят, хоронят, плачут, тоскуют, этот светловолосый юнец - больше похожий на маленькую фею, нежели на солдата - какого черта, он играет с псом в мячик на поле для боеподготовки среди трупов?! У него определенно не укладывалось в голове, что этот светловолосый парень улыбался ретриверу, играл с ним в догонялки, пытался со смехом вырвать у него мяч из пасти. Мир словно превратился в какую-то сатиру, иронию, насмешку… Виктор даже понять не мог, что больше его бесит или завораживает в поведении этого юнца. Тогда, находясь на грани ярости, Виктор подошел к парнишке с дичайшим желанием высказать, что он думает об абсолютной нетактичности и недалекости юноши, на что в ответ услышал такой отборный мат и сарказм, что самому неловко стало от того, как на них смотрели невольные свидетели сцены. Немного прокричавшись, а затем в некотором роде даже спокойно проговорив взаимные претензии, Виктор и Юра (так звали этого хамоватого юношу), снискали друг в друге некую отдушину, которой не хватало после Дождя. Юра был хамоватым, дерзким, часто грубым парнем, который, похоже, отталкивал всех. Его мат иногда заставлял Виктора краснеть, если это происходило в публичном месте. Хоть Юрий и был худощавым маленьким блондином, Виктор на своем опыте убедился, что этот парнишка совсем не нежная фиалка. В тренировочном бою, который они затеяли на спор, этот мелкий поганец едва не уложил Виктора на лопатки, хоть и был всего лишь курсантом. Под худощавым образом скрывалось хоть и тонкое, но весьма жилистое тело с развитыми мышцами, а за миловидным личиком таился дикий лис, поджидающий в засаде, чтобы сделать свой ход. Так, встреча за встречей, Юрий стал для Виктора очень близким другом, соратником. Он знал, что за язвительностью и острым языком Юры, всегда последует дельный совет или помощь. А если будет необходимо, они оба сделают все, чтобы помочь друг другу. Единственным негласным правилом среди них был – Дождь. Они никогда не упоминали того, что было с ними в тот день, что они оба сделали, хотя и оба видели в чужом отражении такую же боль, тоску и отчаяние. Им обоим не хотелось вспоминать ни тот день, ни те события, ни тех людей, которые приходили к ним и так каждую ночь.