Прижавшись к тебе

Паше хуже с каждым днем. Он не выходит из дома, закрывается в ванной, не выходит по паре часов. По квартире рассыпаны гребанные лепестки, а кровавые лужи уже давно никто не подтирает. Паша не пускает к себе никого, даже Юру. Тот стоит под дверью уже несколько часов, и все долбится-долбится-долбится, будто от этого зависит его жизнь. Пашу передергивает. - Юр, иди к черту, а? – тихо шепчет он, прижавшись лбом к двери. Хочется впустить его, до безумия хочется, но тогда все закончится раньше, чем могло бы. Тогда у Паши совсем не останется времени. Он знает, что не выдержит больше. Знает, что уже давно на пороге. Но не хочет, чтобы Юра это видел, не хочет, чтобы он чувствовал себя виноватым. Юра не виноват, совсем не виноват. Паша знает, что это лишь его гребанная вина. Вина тупой природы и стечений обстоятельств, заставивших его поверить, что у них с Юрой что-то может быть. Его вина, что он хоть на секунду поверил во взаимность этих чувств. Его вина в том, что сейчас он задыхается, откашливаясь кровью и долбанными цветами. Паша читал, что люди, пережившие Ханахаки, потом еще долго на розы смотреть не могут. А в некоторых странах эти цветы даже законом запретить хотели. Но в их стране розы продолжают возлагать на могилы погибших, на могилы жертв Ханахаки. И это кажется Паше самой жестокой насмешкой. Быть убитым розами, и даже после смерти не иметь возможности избавиться от этих мерзких цветов. Он бы хотел, чтобы ему вообще цветов не приносили. А лучше вообще забыли о его могиле, не вспоминали о нем, жили своей жизнью. Особенно Юра. - Мы с тобой вместе к нему пойдем, Паш, вместе, - голос Юры тихий, почти неразличимый через замочную скважину. Юра выглядит отвратительно, с синяками под глазами, которые видно даже через глазок. Простывший, но в одной гребанной рубашке, хоть на улице давно уже не лето. Паша слышит его кашель и каждый раз дергается. По крайней мере он уверен, что это не Ханахаки. У Юры-то с Аней все взаимно, Юре незачем умирать от разрывающих его внутренности цветов. - К черту, - Паша поворачивает ключ и дверь открывается прямо перед Юрином носом. Он выглядит еще отвратительнее, чем казалось. Кожа бледная, почти такая же, как у Личадеева, глаза красные, будто он ревел как минимум сутки, и голос охрипший, тихий, сорванный. Паша вновь заходится в кашле. - Пашка, - у Личадеева все лицо в крови, во рту металлический привкус въелся настолько, что он уже ничего кроме него не чувствует, и кожу стягивает совсем мерзко, почти до боли. Но Юру этот вид уже не пугает. Он входит в квартиру и тут же прижимает его к себе, зарываясь пальцами в Пашины волосы. - Юра, - Паша вдыхает его запах, набирая полные легкие. Юрой хочется насытиться, наполниться, напиться. В нем хочется раствориться, умереть на его руках. И самое смешное, что это может произойти прямо сейчас, в эту гребанную минуту. Нужно только три слова сказать, три гребанных слова. - Пойдем, - Юра закрывает дверь и тянет Пашку к ванной. Он усаживает его на бортик, снимает полотенце с вешалки, мочит его теплой водой и аккуратно обтирает Пашино лицо, руки, шею. Наверное, он выглядел ужасно, потому что ткань в Юриных руках почти сразу окрашивается в красный. В алый, как гребанные розы. - Я больше не могу так, Юр, устал, - тихо шепчет Паша, утыкаясь в грудь Музыченко. Юра стоит между его ног, придерживая Пашу за плечи, и молчит. - Знаю, Паш, знаю, - Юре хочется сказать, что знает более чем, и скоро, совсем скоро, повторит за Пашкой его судьбу. Только не ясно кому хуже. У Паши то человек живой, ходит где-то, радуется жизни, наплевав на то, что прямо сейчас убивает единственного человека, который смог бы спасти Музыченко. Природа жестока, неправда? Выстроила целую цепочку «случайных» смертей. - Мне так страшно, - Пашу мелко потряхивет, и он снова вцепляется в Юру, словно в спасательный круг. – Ты бы только знал, как признаться хочется, - он шепчет, а у Юры все внутри переворачивается. - Знаю, - он зарывается пальцами в Пашины волосы, а хочется уткнуться в них носом. - Ты…ты не должен находиться здесь, Юр, я правда не хочу, чтобы ты видел, - Паша понимает, что должен его оттолкнуть, но не выходит. Хочется еще совсем немного, еще секунду посидеть вот так, уткнувшись в Юру, вдыхая его запах, перекликающийся с запахом сигарет, крови и гребанных роз. - Я буду с тобой до последней секунды, ясно? Буду сидеть с тобой столько, сколько это понадобится, - шепчет Юра, и Паше на мгновение кажется, что все может пойти совсем не так. Где-то внутри кто-то противный шепчет «попытайся», но Паша отметает эти мысли так же быстро, как они появляются в его голове. Нет, он не скажет, не сейчас. Нет ни одного гребанного шанса, что Юра любит его. Любит его чуть больше, чем своего гребанного друга, брата, или кем там Музыченко его считает? Юра помогает Паше дойти до дивана, укладывает его на подушку и садится на пол, утыкаясь лбом в холодную Пашину ладонь. Юра плачет, и от этого осознания что-то внутри противно кусает его, толкает, бьется. Глупая надежда. Но перед смертью не надышишься, хоть Паша и пытается, подползая к Юре поближе, вдыхая его запах, настолько сильно, насколько все еще позволяют его легкие. - Юр, - молчание тянется слишком долго, перед глазами все плывет, и Паше кажется честным попросить сейчас об одолжении. - Да? – он поднимает на него взгляд, полный боли, и тянет руку к его лицу, заправляя за ухо выбившуюся прядь. - Не приносите мне, пожалуйста, цветы, - его губы шепчут это так тихо, что Юра даже дышать перестает, чтобы расслышать его слова. Но лучше бы не слышал. Потому что истерика внезапно подступает к его горлу, и Юра плачет, утыкаясь в плечо Паши, сжимая руками его майку. - Нет! Хватит! Не говори так! Не выдержу! Я не выдержу! – Юру трясет, а Паше кажется, что он попал в какую-то другую, странную, «не ту» реальность. Ведь это он должен рыдать, он должен цепляться за Юру и просить его…о многом просить. О том, о чем сейчас Паша не имеет права даже вслух сказать, если хочет видеть Музыченко еще хотя бы пару минут, часов, или сколько там ему осталось? Из горла Музыченко рвется кашель. Он резко сгибается пополам и спускается на пол, прикрывая ладонью рот. Паша смотрит на это, словно через разбитые очки, словно в хреновом фильме. На пол опускается пара лепестков, нарочно слишком медленно, дразнясь. Опускаются поверх Пашиных. В груди что-то отчаянно рвется. Что-то, что внезапно дает Паше сил подняться и вцепиться в Юру своими пальцами. - Кто? – он смотрит Музыченко в глаза, и тот улыбается как-то…отбито. Так, будто сейчас собирается сделать какую-то полнейшую глупость. - Сначала ты скажи, - усмехается Юра, и тянет руку к Паше, притягивая его ближе, утягивая за собой на пол. Так близко, что их носы почти касаются. - Если я скажу, то умру, - шепот Личадеева заставляет Юру рассмеяться. Совершенно внезапно, совершенно неожиданно. У Юры в голове шестеренки начинают крутиться с удвоенной силой. До Юры снова доходит. Снова, блять, медленно. И как раньше-то не понял? Находясь рядом, каждый раз ловя взгляды Паши на себе. Как раньше-то не дошло?? Смех рвется наружу, пугая Пашу до нервной дрожи. - Не умрешь, он любит тебя, - шепчет Юра, и Паше отчего-то тоже хочется рассмеяться. Он уже ни черта не понимает. – Ты же Паш-Милаш, как тебя можно не любить? – в глазах Юры разливается что-то теплое, и он внезапно подается вперед, накрывая губы Личадеева своими. Поцелуй со вкусом крови никого не удивляет, они оба привыкли уже к этому привкусу, от которого первое время тошнило неимоверно. А могли ведь не привыкать. Могли бы, если бы не были такими придурками. - Юра, что ты делаешь? – шепчет Паша, стоит Юре прервать поцелуй хотя бы мгновение. Этого, конечно, совсем не хочется. У Паши от поцелуя все тело ломит, и изнутри вырывается протяжный стон. - Скажи, Паш, скажи кого ты любишь, - Юра улыбается, глядя ему в глаза, и Паша выдыхает. Черт с ним, черт с ним, черт с ним! Сейчас или никогда, он все равно умрет, если Юра сейчас отцепится, если его руки перестанут его держать. Все равно умрет, потому что после этого поцелуя смысла жить уже не останется. - Я тебя люблю, Юра, - Паша жмурится, ожидая боли. Он читал, смотрел видео, где люди умирали в считанные секунды, после произнесенных слов. Но боли не было, и он все еще чувствовал себя живым. Раз, два, три – ничего. - Глаза открой, придурок, - рука Юры ложится на шею, и Паша послушно распахивает веки, встречаясь взглядами с Музыченко. – Я люблю тебя, Пашка, - внутри все обрывается. Боль сковывает изнутри, обоих сковывает, и они морщатся, заходясь в кашле. Паша ни черта не понимает, пока на пол не опускаются последние гребанные лепестки – черные. И дышать внезапно становится легче, и жить, кажется, тоже. - Господи…- происходящее совсем не хочет укладываться в голове. Еще пару часов назад он был уверен, что подохнет в этой квартире, задохнувшись от гребанных цветов, а сейчас сидит на полу, прижимаясь к единственному человеку на всем белом свете, оказавшимся его спасением, и пытается собрать себя заново. - Какой же ты дурак, Пашка, какой же ты дурак, - Юра снова совсем рядом, и их не разделяет даже аккордеон. Только неудобная поза, в которой почти невозможно прижаться друг к другу полностью. А хочется. Хочется переплестись, склеиться, вжаться и не отпускать больше никогда. Будто боясь, что расцепив руки, они снова почувствуют боль. Но боли больше не хочется, ничего больше не хочется, кроме друг друга. - Я чуть не убил нас обоих, - шепчет он, когда они перебираются на диван. Осознание произошедшего всего приходит много позже. - Не смог бы, я все равно собирался признаться первым, когда шел к тебе, - тихо шепчет Юра, прижавшись к нему со спины, и покрывая мелкими поцелуями его шею. - И ты не боялся, что не взаимно? Не боялся умереть? – Паше даже говорить об этом сейчас страшно. - Нет, я бы все равно умер, так чего тянуть? Страшнее для меня была твоя смерть, - у Паши внутри теплеет, и в то же время сжимается в болезненный комок. Он чуть не убил их обоих, чуть не убил своего Юрочку. - Я придурок, - Паша плачет, подтягивая к себе Юрину ладонь и утыкается в нее губами, целуя в середину. Музыченко прижимается ближе, свободной рукой сжимает его крепче. И они правда почти растворяются друг в друге, впервые за долгое время ощущая себя цельными, ощущая себя счастливыми. Пашка засыпает почти сразу. Его организму еще много времени понадобится на восстановление, и Юра сделает все, чтобы он чувствовал себя лучше. Юра для него теперь все что угодно сделает, хоть луну с неба достанет, хоть все гребанные розы в мире сожжет до одной. Устроит геноцид этих отвратительных цветов, лишь бы Паша улыбался. Лишь бы он больше никогда не чувствовал того, что чувствовал все эти месяцы. Юра целует его, гладит по исхудавшим плечам, вычерчивает узоры на впалом животе, в сотый раз пересчитывает пальцами ребра. Паша сопит, уткнувшись в Юрину ладонь, и в мире, кажется, нет никого счастливее, чем Музыченко. Только бы прижиматься к Паше, а больше ничего уже не надо.