F63.9 "Расстройство привычек и влечений"

      Джонсон прекрасно знал, что у него проблемы с головой.       Не потому, что ему об этом как-то «мягко» намекал психолог или в очередной из множества драк, кто-то прямо рыкнул ему это в лицо, перед тем как врезать. «У ТЕБЯ НЕ ВСЕ ДОМА МУДАК!» И будьте уверены, он уже знал, что не в порядке, когда две недели был под арестом, за неудачный ВиП, а не потому, что местный «дядя полицейский» сказал ему тогда, — «Парень, у тебя не все в порядке с головой.»       Он соображает, ясно? Он знает, что его проблемы начались, когда отец оставил их. Он чувствует это.       У него были проблемы с контролем. С контролем гнева, слов, слез, даже смеялся он как сумасшедший. У него были проблемы с контролем эмоций.       Он пытался, правда пытался как-то это обуздать, или направить в мирное русло. Он правда старался выполнять предписания психолога, потому что хотел, чтобы мама не волновалась за него сильнее, чем обычно. Но он все равно с завидной периодичностью попадал в неприятности, пока Лиза, уставшая от всего, не заперла его на неделю дома. Без видеоигр, без музыки, без банального телека. И когда, к концу третьего дня его заключения, он от безысходности начал убираться в комнате, и под кроватью неожиданно нашлось парочка цветных карандашей и альбом, ему ничего не оставалось делать, как начать рисовать.       Он так и сидел полдня в бардаке и рисовал до тех пор, пока бумага не кончилась. Ему было тринадцать, когда он понял, чем хочет заниматься всю оставшуюся жизнь. Искусство его спасло, как только оно может спасать безнадежного человека. Создание картин приносило ему такое удовольствие (и ко всему прочему, отнимало очень много времени), что на школьные передряги просто не хватало сил. Он нашел свою формулу счастья. Сидеть до утра перед мольбертом, вдыхать запах краски, слушать музыку и творить.       А после того, когда в пятнадцать лет, он познакомился с Фишером, его счастье стало в разы круче. Потому что, ко всему вышеперечисленному добавились полуночные разговоры, ночи видеоигр и марафоны фильмов. Появились совместные ночевки, уроки рисования и музыки. Появился друг. Появилась симпатия.       Сал ему нравился. Нравился в том самом смысле, что, если бы Тревис как-то узнал бы об этом, брезгливо бы вскрикнул- «ПЕДИКИ!!!».       И честно сказать, он понравился ему с самого начала, как только они познакомились. Ну, не сразу, «в том самом смысле», а вообще. Сал хороший друг, чуткий и заботливый, а в силу ужасных событий произошедших в его раннем детстве-принимающий людей со всеми их недостатками. И это одновременно удивляло и завораживало металлиста. Мальчишка наивно предполагал, что плохих людей не бывает. Бывает плохие дни у неплохих и хороших людей. У него даже люди были-хорошие и неплохие. -Потому и надо относится с пониманием, — говорил Фишер на очередных философских посиделках в подвале. Философские они были, потому что Лизы не было дома, зато была бутылка коньяка, — Хотя кто знает, может быть я так не думал бы, не будь у меня в место лица протез. -Перестань чувак, ты все равно принцесса, с протезом или без. — отвечал ему Ларри и перескакивал на другую тему разговора. Он знал, что мальчишка, все равно бы был наивным и добрым, даже если бы чертова псина не сожрала ему пол-лица.       И именно внешность была для Фишера, хотя ничего удивительного в этом нет, камнем преткновения. И это тоже, так сильно поражало Ларри, что у него просто не оставалось сил на удивление.       Сал был свободен от стереотипов. Оно и видно-хочешь носить хвостики и отрастить длинные волосы? Вперед. А может хочешь накрасить ногти и подвести глаза? Валяй. А может ты хочешь надеть розовую кофточку с изумительными рюшечками? Я уверен она прекрасно подчеркнет твою осанку и изгиб плеч. Ах постойте, вы говорите, что мальчикам так выглядеть нельзя? Но ведь законом не запрещено. Через чур длинный нос — это очаровательно! Один глаз косит — это восхитительно! Ноги колесом — это чудесно! А все, потому что ты прекрасен. Ты прекрасен, потому что ты есть. Ты прекрасен, если ты не Салли Фишер.       Джонсона это злило до трясучки в глазах, до боли в сжатых челюстях. -Хватит! Ты не имеешь права так себя не любить!» —намерено тихо говорил металлист, чтобы скрыть злость в голосе. -Я имею право любить себя как хочу, как и другие люди, — отвечал на это Кромсали, и в такие моменты Ларри хотел ему врезать, так как возразить ему было нечего. В такие моменты металлист намеренно закуривал прямо в комнате, прямо рядом с мальчишкой. Потому что знал как это бесит последнего. -Хватит дымить, Схерали! Бесишь! -Как и ты, своим отношением к себе! -спокойно отвечал парень, зная как это раздражает собеседника. -Хватит! Ты просто не знаешь, что там под протезом! — и обычно на этом их перепалка заканчивалась, только вот Джонсона это так достало, что просто сил не хватало сдерживаться. И весь его контроль, полетел к чертям.       Он медленно потушил недокуренную сигарету. Встал, вышел на улицу и опустошил пепельницу. Мама, конечно, знала, что он курит, и промывала ему мозги каждый раз, когда находила сигареты и окурки в комнате. Поэтому, он решил сразу избавиться от «улик», открыл дверь, что бы проветрилась, ставшая душной, комната и убрал недопитую бутылку коньяка.       Все это время Фишер сидел неподвижно и ждал ответной реплики металлиста. Но он точно не был готов к следующему. — Сними протез, -ровно и спокойно произнес Ларри, как будто это не было ничем необычным. Как будто он просил об этом каждый день. — Нет. — Тогда я сниму его сам, — и тянет руки к фиксаторам. Мальчишка дергается в страхе и перехватывает запястья Джонсона. Он проигрывает в силе, он это осознает, но просто так сдаваться не намерен. — Я сломаю тебе пальцы Ларри Джонсон, если ты дотронешься до моего протеза, — и в качестве доказательства сжимает запястья сильнее. Он напуган, потому что металлист, сидящий напротив него серьезен. — Докажи, что ты настолько уродлив, как говоришь. Покажи лицо, и я даже не буду заикаться больше на эту тему. Если это конечно правда, — он смотрит в глаза мальчишке и видит, что зрачок в левом глазу затопил голубую радужку, когда как правый, протезированный, обычного размера. И этот контраст, настолько его завораживает, что он пропускает момент, когда Фишер с силой отталкивает его. — Поиздеваться решил?! Хрен тебе, Схерали! ТЫ НИКОГДА НЕ УВИДИШЬ МОЕГО ЛИЦА! И пока парень приходил в себя от неожиданного толчка, что сказать Фишер силен, как раненый зверь в смертельном бою, мальчишки и след простыл.       Джонсон так и сидит на полу в подвале, думая о том, не перегнул ли он палку со своей просьбой.       Время полчетвертого утра, воскресение. Он решает написать небольшую миниатюру, на тему «чего-нибудь» пока ему не захочется спать.       В итоге, он пишет портрет Фишера, в котором нет протеза. Это в принципе сложно назвать портретом, учитывая, что нарисовано только овал лица, шея, волосы и глаза. Но он не хочет выдумывать, он хочет нарисовать реальный портрет мальчишки, поэтому оставляет его незаконченным. Дает краске время чтобы подсохнуть, а затем накрывает мольберт с холстом плотной тканью, чтобы никто не увидел.        В подвале холодно как в морге, поздняя осень как никак. Джонсон идет закрыть дверь и понимает, что на улице уже давно рассвело. Он кутается в красную толстовку и кидает взгляд на часы- час дня. Чертыхается, потому что его любовь к искусству иногда вредит его здоровью. Он надеется, что не простынет, но что бы наверняка, заваривает мамин «витаминный» коктейль, выпивает его и ложится спать. В прохладной комнате, под теплым одеялом его срубает почти моментом.       Нет, не перегнул.       Но извиниться ему стоит, в обязательном порядке.