Я так сильно тебя ненавижу...

Мо Гуань Шань не хочет думать о нем. У него работа, учеба, ему нужно помогать матери – в его жизни и так слишком много дерьма, чтобы в ней оставалось место для гребаного ублюдка. Но в этом-то и проблема. Для него место всегда находится. Даже когда он – в тысячах сраных миль, и надо бы выдохнуть, расслабиться и забыть. Вот только почему-то не забывается. А дышать получается с трудом. (22:45) 26 дней без Малыша Мо. (22:51) хватит писать мне (22:52) Не могу остановиться. Каждый сказал бы, что жизнь Хэ Тяня – мечта. У него есть деньги, он красив, он умен, перед его ногами простирается целый мир и он может получить любого из тех, на кого упадет взгляд. Но в этом-то и проблема. Ему не нужен любой, ему не нужен весь мир. Он малодушно думал, что, может быть, если на расстоянии в тысячи миль – то отболит и забудется, получится наконец выдохнуть. Но на деле, кажется, всегда знал, что не забудется. И что дышать одному уже не получится. (18:03) Подобрал сегодня котенка. (18:21) мне похуй (18:23) Он рыжий, любит злобно шипеть, и из-за него у меня исцарапаны руки. (18:24) Никого не напоминает? (18:33) придурок (18:34) Я назвал его Рыжиком. Когда Тянь говорит ему, что уезжает за границу – Шань пожимает плечами, разворачивается и уходит. Потому что ему плевать. Потому что он в душе не ебет, какого хера это вообще должно его волновать. Сбитые в мясо костяшки на его руках той ночью даже не саднят – кажется, он просто забывает о том, что они должны. Как забывает и о собственной крови на кирпичной стене. Без Тяня тишина возвращается в его будни, возводится в абсолют. Никто не доебывается и не шумит под ухом, никто не мешает работать и не нарушает сраное личное пространство, никто не распускает свои дурацкие, слишком длинные, мать их, руки. Без Тяня жизнь становится проще, легче. И все хорошо. Нормально. Терпимо. Если продолжать повторять себе это, пусть даже с каждым разом снижая планку – возможно, однажды получится поверить. Вот только Шань знает – на его счету дохуя таких повторов, но верить все равно нихера не получается. А тишина еще никогда не была такой оглушительной и громкой. Никогда так настоятельно не требовала сорвать глотку в попытке ее перекричать. (01:36) 89 дней без Малыша Мо. (01:39) я тебя в чс закину блядь (01:40) Ты 89 раз это писал. (01:40) Шучу. Я сбился со счета, сколько раз ты это писал. Когда Тянь говорит ему, что уезжает за границу – Шань пожимает плечами, разворачивается и уходит. А у Тяня внутри все неприятно сжимается, стягивается, вызывая легкую тошноту и полынную горечь на языке. Не потому, что он в это равнодушие верит – а потому, что знает, сколько всего за показным равнодушием Шаня всегда стоит. Если он рычит и скалится – значит, все в относительном порядке, значит, еще можно откатить в исходную точку, можно переиграть, исправить; но если он молчит… Фантомная боль в солнечном сплетении становится такой сильной, что Тянь уверен – он предпочел бы ей боль физическую, кулаки Шаня на ребрах лучше его молчания. Без Шаня становится тихо. Тихо. Тихо. Никто не скалится и не огрызается, ничьи волосы не вспыхивают сигнальным огнем за поворотом, ничей голос не отзывается тремором в груди. Чисто технически, без Шаня жизнь становится проще. Но на деле? На деле она становится пиздец, насколько сложнее. Потому что без Шаня не дышится. Не живется. Едва существуется. Потому что начинается нехватка его рыжих волос в крови, его родинок и веснушек, его злых, и вместе с тем удивительно теплых глаз. Потому что быстро приходит осознание – ничего не закончится. Никогда. А все, что делают тысячи миль между ними – это увеличивают фантомную боль в груди. (14:23) Рыжик заснул на моих коленях. (14:30) меня не волнует твой сраный кот (14:31) Он кажется таким безобидным, милым и ласковым, когда спит. (14:31) Я в очередной раз убеждаюсь, что он заслуживает свое имя. (14:33) отъебись (14:33) Я тоже скучаю. Шань тысячу раз говорил себе, что удалит эту чертову фотографию. Тысячу раз его палец зависал над нужной кнопкой, тысячу раз он клятвенно обещал, что вот сейчас, сейчас он еще посмотрит – и после этого все, блядь, все. И каждый из тысячи раз проебывал. Сейчас он опять смотрит на ту самую фотографию, опять запинается об улыбку Тяня, опять чувствует, как от одного ее вида гребаное сердце стопорится, спотыкается и пропускает удар-другой. Чтобы был понятен масштаб пиздеца – Тянь никогда не улыбается. Он скалится, щерится, ехидно ухмыляется, но чтобы улыбаться, вот так, искренне и открыто, настолько ярко, что в глазах рябит? Нет, это не про Тяня. И, тем не менее – вот оно. Эта фотография. Эта улыбка. До сих пор, спустя гребаные годы Шань не может понять, чему придурок тогда так радовался. Перед этим он таскал фрукты в грязном фартуке, напяленном на наверняка дорогущую, мажорскую одежду, океанариум оказался предсказуемо закрыт, рядом с ним был всего лишь Шань. Охуеть какой повод для счастья, блядь. Но Тянь улыбался. И Шань уверен, что до того раза никогда не видел на его лице такой улыбки. Что может на пальцах пересчитать те разы, когда видел после. Пусть даже не получается игнорировать грусть, которая читается в этой улыбке там, бок о бок со счастьем. Пусть даже в ушах все еще гремят его далекие слова, от которых гортань тогда скрутило воронкой – и все еще скручивает. «Просто боюсь, что когда-нибудь ты меня забудешь». Когда Хэ Тянь прислал ему эту фотографию вечером того же дня, под ней было всего одно слово: «Повторим?» Они не повторили. И нет, Шань ни капли об этом не жалеет. Ни одной гребаной капли. Блядь. Он бросает еще один взгляд на фотографию, игнорируя то, как грызет странным, неприятным чувством в грудине, игнорируя желание набрать ублюдка и высказать ему все свое гребаное, вселенское счастье от того, что он свалил за границу – и в очередной раз закрывает ее. В очередной раз обещает себе, что позже – точно удалит. Обещает, даже если знает, что в очередной раз проебется. (05:56) 173 дня без Малыша Мо. (06:03) тебя это еще не заебало? (06:04) Быть без тебя? Заебало. Тянь тысячу тысяч раз смотрел на эту фотографию. Он, кажется, запомнил уже каждую деталь, мелочь, нюанс, вшил их себе под кожу, выбил на каждой из костей, так, чтобы даже если амнезия, шизофрения, деменция – всегда помнить, всегда за это цепляться. И каждый из тысячи тысяч раз он все равно находил в ней что-то для себя новое, удивительное, прекрасное. Сейчас он опять смотрит на ту самую фотографию, уже давно сбившись со счета – в который раз? – и привычно спотыкается о взгляд Шаня. В этом взгляде так много знакомого огня, упрямства, злости и раздражения – но еще оттуда, с самой глубины карих глаз, на Тяня смотрят с толикой неожиданной нежности, с удивительно мягкой растерянностью, с теплом, которое не сжигает, а греет. Этот взгляд он каждый раз прячет в далекие, пыльные чердаки сознания, чтобы сохранить навечно, чтобы каждый раз вытаскивало с его помощью наружу, когда кажется, что еще немного – сорвется, сгинет, сдохнет к чертям. И хотя тогда провалилось маленькое, глупое, ребяческое и внезапно возникшее, но вдруг показавшееся ключевым желание Тяня побывать с Шанем в океанариуме – месте, воспоминания о котором сохранились немногочисленными осколками тепла из детства, – тот день все равно остался одним из самых счастливых в его памяти. Потому что Шань был рядом. Теплый, надежный, верный. Знакомо огрызающийся, скалящийся, пылающий ослепительно, восхитительно ярко. Потому что слова, которые он сказал тогда, отозвались внутри чем-то теплым и трепетным, смутно похожим на надежду; они ненадолго отогнали страх, грустью пачкающий его сияющее счастье. «Я так сильно тебя ненавижу, что запомню на всю жизнь». Где-то внутри Тяня этот страх все еще живет, глубоко похороненный и надрывный, страх, который он отгоняет от себя воспоминаниями о словах Шаня, страх, что он – единственный, кто никогда не забудет. Потому он продолжает напоминать о себе. Снова. И снова. И снова. Позже тем же днем годы назад Тянь отослал ту самую фотографию Шаню, и ниже приписал: «Повторим?» Они не повторили. Тянь сделает все, чтобы однажды это исправить. В очередной раз мазнув взглядом по фотографии, глотнув нежности из карих глаз и проигнорировав желание набрать знакомый номер, чтобы просто услышать, чтоб быть так восхитительно обруганным и посланным – Тянь закрывает ее. И обещает себе, что однажды вернется – глотнуть этой нежности вживую. (00:12) Малыш Мо все еще не забыл обо мне? (00:19) я так сильно тебя ненавижу (00:20) …что запомнишь на всю жизнь? (00:25) блядь (00:25) я надеялся, ты забыл (00:25) Не смог бы. (00:26) Я же в тебя – дольше и сильнее, чем на всю жизнь. Шань закатывает глаза, отбрасывает телефон подальше от себя и переворачивается на бок, старательно убеждая себя в том, что последние слова не вышибли дыхание, не отозвались внутри никаким сраным теплом. …а где-то в тысячах миль от него Тянь коротко улыбается, продолжая чесать за ухом свернувшийся под его боком урчащий комок – и думает о том, что кот для их общего дома у него уже есть.