В одном домике на дереве

      Ларри всегда знал, когда Салли приходил в домик. Вокруг всё было слишком пусто и серо, ровно до его прихода.       Обычно, в такие дни, парень просто садился на одну из коробок, или на стул, и говорил. Поначалу он пытался включить радиоприёмник, но тот отозвался гнетущим прерывистым шумом и не желал ловить привычную волну рок-станции. Поэтому Сал просто рассказывал. Как прошёл его день, например — даже о таких мелочах, как очередная перенастройка гитары и подгоревшие вафли на завтрак. Когда Сал говорил, бесконечный шёпот вокруг затихал. Ларри слушал, отмечая, что сам воздух будто бы становился живее, как взбудораженная всплесками вода, а отходящие небольшими волнами круги отгоняли Тьму и её маленьких прихвостней прочь.       — А ещё, я попробовал нарисовать Гизмо, — говорил Сал, постукивая кроссовкой по коробке и отколупывая с ногтей оставшийся чёрный лак. — Получилось похоже на большую булочку.       Ларри хотел посмеяться, но не смог выдать ни звука. Все звуки этого мира жадно поглощались воздухом, и поэтому Ларри просто смотрел.       Ему ничего и не оставалось, кроме блёклости другой стороны. Ларри он напоминал старую, потёртую фотографию, в некогда белой рамке которой навсегда запечатлелся домик на дереве — невинная детская мечта, воплощённая в жизнь, и место вечного заточения после смерти.       Каким бы цветовым истощением не страдал этот мир, оно не распространялось на его топорщащиеся голубые волосы, которые ещё на той стороне хотелось пригладить, пропуская через пальцы каждую прядь, и неизменно удивиться их мягкости. Сал был слишком ярок даже для его мира. Всегда был.       И в тот день он просто упал на коробки позади себя и заплакал. Ларри так и не узнал, что ещё нарисовал Салли.       Понимая, что он позабыл о мирских ощущениях с тех пор, как стал заточённым по ту сторону, Ларри был шокирован тем, насколько его пронзила боль Салли — живого и плачущего Салли. Это хлёсткое осознание не смогла поглотить даже сама Пустота, разочарованно и голодно шипя где-то совсем неподалёку.       Худенькие острые плечи едва заметно подрагивали. После громкого всхлипа Салли прикрыл глаза руками и замер, словно испугавшись чего-то. Ларри подошёл ближе, протягивая ладонь вперёд, к растянувшейся чёрной ткани кофты, но очень быстро понял, что Сал этого не ощущает.       Ларри попытался обнять его — мир усмехнулся, когда руки прошли насквозь худого тельца, попытался сказать хоть что-нибудь — подкравшиеся позади Тени ехидно посмеялись, когда Пустота в очередной раз устроила трапезу невысказанными сожалениями. Эту, казалось бы, тонкую прослойку между мирами, невозможно было пересечь, не нарушая негласные правила другой стороны.       — Салли, милый Салли, не надо, — всё равно продолжал Ларри, усаживаясь на колени перед дрожащим парнем. — Прости… — Пустота с особым аппетитом поглощает последнее слово.       — Прости, — повторяет Сал, доставая из кармана джинс лезвие.       Его руки трясутся, слёзы капают на рукава, затем — на оголённые участки кожи. Одна из Теней, самая смелая, обволакивается вокруг запястья Сала, прилипая к побелевшим шрамам и противно смеясь. Ларри отгоняет её, будто надоевшего москита в распалённый летний день, когда трава ещё сочилась зелёным, а глаза резало при попытках посмотреть в безоблачное небо. Тень поддалась не сразу, шипя и отбрыкиваясь. Ларри удаётся рассмотреть старые шрамы.       — Салли, нет… чёрт…       — Я должен был заметить раньше… — лезвие скользит первый раз, прямо поперёк заживших полос, — я должен был что-то сделать, боже, Ларри…       — Салли, НЕТ!       Тонкая серая полоска проявилась по отчерченной лезвием траектории и начала медленно стекать с кожи. Сал и не думал останавливаться на этом, из-за чего чёртовы Тени бешено подрывались к нему с каждым порезом, а Ларри беззвучно кричал, заслоняя Салли собой.       «Интересно, со мной было также? Они просто слетелись и…?» — мысль зародилась, чтобы тут же оказаться проглоченной Пустотой.       — Я не дам им забрать и тебя! — Ларри гневно рассекал воздух руками, раскидывая неопределённой формы чёрные сгустки по сторонам. — Съебитесь нахуй, твари!       Каждая новая полоса не была похожа на предыдущую. Ларри знал, что на самом деле они красные, и что когда они стекали, то пачкали бордовые джинсы, окропляли открытые коленки, и шли дальше, за декоративные дырки, всем своим видом привлекая Тени. Ларри в оцепенении держал призрачные руки прямо над истерзанными запястьями Салли и не мог даже закричать. Проклятые Тени, покружив над головой Ларри, разлетелись и перестали предпринимать попытки сблизиться.       Салли будто бы знал, что Ларри где-то поблизости, смотря всего лишь немного поодаль него. Безразличие — то, что боялся увидеть и увидел Ларри в этих блестящих из-под протеза глазах. Он предпринял последнюю попытку и сомкнул объятия на юноше.       Салли остановился. Он задышал ровно, и Тени перестали приближаться под чутким бдением Ларри. Выждав ещё немного, они, возмущённо бормоча, поползли прочь, оставляя совсем вышедшего из сил призрака держаться за единственное, что приносило оттенки в этот мир. Холодные, с запутавшимся внутри ветром, голубые волосы и горячие, алые капли крови.       — Прости меня, — Ларри казалось, что слеза бежала по его щеке, пока он проговаривал это. — Прости меня, Салли-кромсали.       Ещё секунда, и он видит, как покрасневшие от слёз глаза устремили взгляд на него:       — Ларри?