В одном домике на дереве

      «Мог бы ты меня полюбить?»       Ларри сидел у мольберта, занеся кисточку над листом с карандашным наброском. Художник прикрыл глаза.       Он помнил, как Сал разместился на подоконнике у раскрытого окна, свесив ноги вниз, и смеялся, щурясь в золотистое небо. Блеснувший в свете заходящего солнца протез оставался лежать в стороне. Такая яркая картинка, будто со вспышкой, как на фотоаппарате Эш, запечатлелась в голове Ларри и осталась висеть там, приклеенной на разноцветный скотч. Мыслями возвращаясь к этой картинке, парень ощущал и запахи того вечера — обожжённая солнцем трава и что-то ещё, неуловимое, летнее.       Протащить мольберт до домика было тем ещё приключением, но оно определённо того стоило. Фотографии в голове просто требовалось стать большой картиной.       Кисточка прокладывала густую голубую линию по шероховатостям бумаги. Движения лились плавно, уверенно — смешать с тёмно-синим, проверить на исписанной палитре, и вслед за голубой линией ложится потемнее. Когда гуашь высохнет, Ларри снова не удержится от возможности отколупать объёмные застывшие капельки. Краска посыплется, оставляя на ватмане лёгкие следы от крошек.       Ларри прервался, когда Сал прокричал его имя, взбираясь по лестнице. Лист с рисунком срочно требовалось спрятать, но друг оказался шустрее. Вариант завести незаконченную картину за спину оказался ненадёжным, но первым, пришедшим на ум. Когда Салли уже был внутри, он захихикал, подходя ближе.       — Ты теперь прямо как я!       Ларри не сразу понял, о чём он. Сал бережно вытащил одну из его прядок, что оказалась выкрашена в голубой цвет. Волосы слиплись и засохли, а Ларри даже не заметил — ему внезапно стало так неловко, что он спешно убрал руку друга. Осознав всю нелепость ситуации, художник рассмеялся.       Сал наблюдал за этим, ничего не говорив и улыбаясь, заставляя сместиться часть шрамов. Он всё чаще появлялся перед Ларри без протеза. В такие моменты парень особенно ценил то доверие, что они с Салом вырастили, как общее дитя — оно поднималось, падало, спотыкалось, но чуткие «родители» приловчились одновременно хватать его за руки.       — Ларри? — Сал перестал улыбаться, обеспокоенно глядя на друга. — Ты переживаешь о чём-то?       — Да вроде ни о чём, — неуклюже отговорился Ларри.       Лишь какой-то секундой позже раздался роковой вопрос:       — Погоди, что там? Там что-то нарисовано?       — Что? Нет! — художник резко отошёл назад, сильнее впиваясь пальцами в ватман.       Сал с любопытством упрямого ребёнка выпрашивал посмотреть на лист:       — Ну Ларри! Я же вижу, там что-то есть! Дай гляну?       Ларри чувствовал, как потоки крови, разогнавшись, прилили к щекам. Сал всё так же упорствовал, пытаясь завести руки за спину — но художник не давал и держался, представив себя каменной стеной. Однако, Сал не видел никакой каменной стены — он действовал точно и быстро, опрокидывая себя на парня.       Лист ватмана выгнулся, чавкнув, и отлетел куда-то в сторону — последнее, что заметил Ларри, это то, что лист лёг рисунком вверх.       Наступил тот самый момент, когда ситуация вышла из-под контроля и разлилась мутной водой из жестяной банки с логотипом сладкой «Солнечной кукурузы». Ларри частенько ронял эту банку, забывая в ней кисточки, и все замешанные в грязь цвета впитывались в многострадальный ковёр.       Сердце отстукивало партию бочки в чёртовом барабанном соло — не хватало только бодрого гитарного риффа, и можно было бы выступать на сцене.       — И ты это прятал? Боже, это же охренительно…       Ларри осознал, что всё это время он так сильно жмурил глаза, что во тьме проявились сотни цветных пятнышек. Распахнув веки, он увидел абсолютно счастливого Сала, держащего перед собой отвоёванный рисунок. Всё-таки, он был почти завершён — на месте и золотое небо, и линии солнечных лучей, и покрытые светлым ореолом голубые волосы.       — Ты такой дурак, Ларри! — совсем не намереваясь обидеть, воскликнул Салли.       — Да, я дурак. Знаю, — закатил глаза Ларри, чуть приподнимаясь с прохладного пола.       — А то, что я всё равно тебя люблю, ты знаешь?       Отложив рисунок, Сал спешно подполз к другу и, обняв его, засмеялся Ларри в плечо. Художник удовлетворённо вздохнул.       Это определённо того стоило.       Под вечер, когда Сал уже ушёл, Ларри уселся на стул перед мольбертом и легонько провёл пальцем по нарисованным волосам. На подушечке остался едва заметный голубоватый след.       «Мог бы ты меня полюбить… по-другому?»