Und dieser kleiner Tod im Morgenrot

Май 1939 года. Около месяца прошло, а солнечный мальчишка всё никак не желал идти из головы, с этими своими колдовскими глазами, алеющими скулами и улыбчивыми губами. Порой Гельмут просыпался с его ласковым именем на выдохе, но чаще вспоминал, возвращался не то что мыслями — самой своей сутью к холодному апрельскому вечеру, чужому решительному взгляду, наконец, к тому неловкому соприкосновению губ с губами. Так нелепо! И они оба, конечно, не поняли в то мгновение ровным счётом ничего, ведь иначе Шварцбах ни за что не упустил бы из памяти вкус чужих губ, тепло румяных скул, трепет дрожащих ресниц... И целовал бы его сам, по-взрослому, глубоко проникая языком в упоительное тепло податливого рта, и обнимал бы за плечи, и гладил по волосам... В тот же вечер Гельмут навёл справки — Йохан казался чист и непорочен, и единственной полезной информацией о нём была дата рождения — 19 мая 1922 года — в этом году ему исполнялось семнадцать, и Шварцбах попросту не мог остаться безучастным. В середине дня его Мерседес остановился возле одной из академий Гитлерюгенда, и Гельмут, договорившись с директором, беспрепятственно увёз своего мальчишку — он нашёл его в столовой, в конце очереди, и приказал без лишних вопросов следовать за собой, а как прелестно было выражение лица, с каким Йохан встретил его! Эти глубоко испуганные глаза, скулы, подёрнутые густым румянцем, растерянная улыбка... Он, конечно, помнил, чем закончилась их последняя встреча: не мог не помнить. ... На квартиру Шварцбаха ехали молча. — Господин штандартенфюрер? — позвал шофёр, останавливаясь возле дома, и Гельмут, сбросив липкие тенета размышлений, вышел из салона, отворяя дверь заднего сиденья, где, свернувшись калачиком, посапывал Йохан, видимо, излишне утомившийся. Подняв его лёгкое тельце на руки, Шварцбах не сдержал улыбки, до глубины души растроганный тем, как крепко мальчишка прильнул к нему сквозь сон. В квартире, сбросив на пол чужие начищенные полуботинки, Гельмут осторожно уложил Йохана на кровать и, сполоснув руки, хотел было уйти, но... Ведомый порывом, снял сапоги, забрался следом и, раздвинув стройные ноги мальчишки, устроился меж них, сжимая в пальцах скользкую ткань его узких шорт. Йохан нахмурился, попытался было подвинуться и невнятно пробормотал что-то, но тут же затих, едва Шварцбах опустил лицо в перекат его плеча, вдыхая лёгкий запах чужого тела, сладко защекотавший ноздри. Не отдавая себе отчёта, он коснулся губами пульсирующей венки на его шее, обводя её контур кончиком языка, и скользнул рукой вверх по худосочному бедру мальчишки, накрывая гульфик на его шортах своей горячей ладонью. Йохан тихо, на одной ноте, прохныкал сквозь сон, инстинктивно плотнее прижимаясь к чужому телу, и Гельмут не сдержался: приподнялся выше, целуя его приоткрытые губы, мягкие и сладкие, как весь он, и медленно скользнул языком в его рот, вдруг встречаясь взглядом с чужими заспанными глазами, впрочем, едва ли не сразу прояснившимися и распахнувшимися столь широко! Неохотно, но Шварцбах отстранился. — Что вы?.. — начал было мальчишка, но голос его тут же надломился, и он спрятал лицо, ярко полыхнувшее стыдливым румянцем, за своими мелко подрагивающими руками. — Зачем? В ответ на умильную реакцию Гельмут поцеловал тыльные стороны его ладоней и медленно убрал его руки, вновь приникая к мягким губам напротив, необъяснимо трепетно, почти нежно, так что Йохан задрожал, кажется, всем телом, и всё же нерешительно приоткрыл рот, принимая неведомые прежде ласки, теперь обрушившиеся на него, подобно цунами: глубокие влажные поцелуи, ласковые руки, поглаживающие волосы и пах... Он терялся во всей этой сладострастной сумятице, неожиданно чувствительный и распалённый, почти горячечный, пока штандартенфюрер ласкал его, медленно подводя к неведомому прежде чувству, сладкой истомой разливающемуся по вмиг отяжелевшему телу. — Вы прекрасны, — прошептал Шварцбах, коротко прижимаясь лбом к плечу мальчишки, чтобы в следующее мгновение, отстранившись, расстегнуть его пряжку. — Что это?.. — В ваш день рождения... — начал было Гельмут, но запнулся, увлеченный его узкими шортами, да так и не продолжил — стянул их вместе с бельём, небрежно отбросив на пол, и прильнул к низу чужого живота, касаясь губами нежной кожи, легко подёрнутой светлыми волосками. Ответ Йохана не заставил ждать: мальчишка вдруг напрягся, попытался свести ноги и упёрся своими по-прежнему волнительно подрагивающими руками в плечи штандартенфюрера, глядя в его глаза серьёзным взглядом, совсем как тогда, у озера. — Вы грязный, порочный человек, — с упрёком прошептал он. — Вы сделали это со мной, — легко парировал Шварцбах и, стряхнув его руки, вновь поцеловал напрягшийся низ живота, влажно спускаясь до лобка, поросшего трогательными золотыми кудряшками. Йохан, смущенный донельзя, запылал ещё ярче и вновь стыдливо спрятал лицо в ладонях, как только Гельмут, сместившись ниже, принялся гладить и целовать чувствительную внутреннюю сторону его бёдер. Это было слишком, и совсем скоро, распалённый до предела, мальчишка взвился в коротком оргазме, подобном яркой вспышке белого света перед глазами, и задохнулся таким восхитительным стоном... Приподнявшись на локтях, Шварцбах подхватил его влажные губы, вовлекая Йохана в очередной тягучий поцелуй, никак не способный сполна насытиться своим солнечным мальчишкой. — Простите меня, — прошептал Йохан, цепляясь за чужие плечи, обтянутые плотной тканью кителя. — Простите... — Вам не за что извиняться, — оборвал Шварцбах, нежно касаясь его припухших губ, и мальчишка, вдруг задрожав всем телом, прижался к нему плотнее, и на глазах его проступила лёгкая влага. — Глупый, — беззлобно усмехнулся Гельмут, сцеловывая слёзы с его горячих щёк, — какой же ты глупый. — Я только хотел... — начал было Йохан, но тут же смолк, очутившись в плотном кольце объятий, и уронил свою тяжёлую голову на подставленное плечо, вдыхая запах чужого кителя, терпкий и такой приятный... Густой запах его любимого мужчины, первого и единственного.