Und dieser kleiner Tod im Morgenrot

Апрель 1939 года. Пусть солнце прорывало блокаду облаков, было по-прежнему стыло. Ветер натягивал тугие провода, гнул гибкие ветви деревьев, срывал шляпы и фуражки, путался под ногами. Проникнутый минорной апатией зачинающегося апреля, Берлин жил медленно, неохотно, как жил штандартенфюрер Гельмут Шварцбах. Сколько долгих лет длилась смурная весна его жизни? Тридцать семь с половиной, кажется... Да и разве это возраст? Разве найдёшь себя старым, когда твоё отражение — тридцати, двадцатилетний ты, где из перемен — лишь взгляд серых глаз, потяжелевший, точно налившийся свинцом? Последний месяц Гельмут часто размышлял над этим, воскрешая в памяти именины Эриха, но больше, конечно, образ Йохана, почти иллюзорный, сотканный из первых солнечных лучей и эфира, но, несмотря на это, отпечатавшийся на подкорке и внутренней стороне век столь ясно, точно раскалённое докрасна клеймо. Этот мальчишка... Его голубые глаза, присыпанные золотой крошкой, очаровательно подрагивающие ресницы, улыбчивые губы... Он не целился, не пытался даже, но попал — точно в сердце, а через сердце — в душу, и как-то запал в неё, вот так вот просто: раз и — всё — целая человеческая жизнь у твоих ног, целый человеческий мир... А что теперь? Теперь был апрель, вечер накануне дня рождения фюрера, и старчески усталый Берлин, в одночасье воспрянувший и необыкновенно величественный, утопал в золоте, алом бархате и рассеянном свете праздничной иллюминации наподобие аристократа времён Гёте и Шиллера, полный многовековой размеренности и сил второй молодости, вдруг вспыхнувшей, точно беспокойно заметавшийся пожар. И теперь... Гельмут вновь был гостем Эриха, но на этот раз вне особого повода: они попросту сидели в его кабинете, и за бутылкой яблочного шнапса, как это обычно бывает, тянулись долгие откровенные разговоры, и Шульц улыбался ему своей привычно мягкой улыбкой, и не верилось, что он стоял на излёте третьего десятка, когда его ласковые глаза смотрели в глаза Шварцбаха, в считанных секундах от той юношеской влюблённости, какой они оба молча переболели в далёком прошлом. От мысли об этом Гельмуту вдруг стало необъяснимо тошно и, под предлогом несуществующих дел, нисколько не терпящих отлагательств, он малодушно сбежал, но... Стоило спуститься в прихожую, как его взгляд вдруг встретился со взглядом Йохана, застывшего возле обувницы, и эта искорка в его глазах, смутно знакомая, вроде лёгкого румянца, беспричинно вспыхнувшего на высоких скулах, была так красива, так притягательна, что Гельмут, признаться, глубоко смешался. — Доброго вечера, хэрр Шварцбах, — учтиво поприветствовал мальчишка, и уголки его губ изогнулись в сдержанной, по-особенному почтительной улыбке. Йохан был одет в форму Гитлерюгенда, и как восхитителен был этот его образ! Коричневая рубашка, заправленная в чёрные брюки, затянутый под воротом чёрный галстук с кожаными ремешками, нарукавная повязка, ремень с крупной блестящей пряжкой... В силу положения Гельмут лишь снисходительно кивнул ему вместо ответного приветствия. — Вы уже уходите? — Да. — Простите мне мою дерзость, — продолжил мальчишка, как только Шварцбах наглухо застегнул своё пальто, и улыбнулся столь мягко... — Могу я предложить вам прогулку? — Ваше замечание о дерзости было весьма кстати, — легко усмехнулся Гельмут, позабавленный чужой искренностью. От его слов румянец Йохана разгорелся ещё ярче и мальчишка пристыженно опустил взгляд в пол: его длинные ресницы затрепетали, точно крылья маленькой загнанной пташки, и как очарователен он был в это мнимо хрупкое мгновение! — Впрочем, раз вы приглашаете, — он особенно выделил интонацией это «вы», прозвучав как бы развязно, даже с некоей долей ощутимой небрежности, — я склонен принять приглашение. Чужой взгляд коротко дрогнул, поднялся к его лицу, и Йохан, улыбаясь, спешно обул свои полуботинки, застегнул пальто и, распахнув входную дверь, вышел из дома. — Вы были на здешнем озере? — с вежливым любопытством поинтересовался он, как только Шварцбах вышел следом. — Однажды, — небрежно ответил Гельмут, краем глаза глянув на Йохана. Он, рассматривающий тёмное, необыкновенно звёздное вечернее небо, был и сам похож на звезду, так причудливо луна коснулась его волос подрагивающим ореолом серебряного света, и время, смолисто вязкое, надолго застыло меж ними, погруженными в этот чарующий момент, точно муравьи в янтарь. — Идёмте на озеро, — вдруг встрепенулся мальчишка, неловко поведя плечами, и, не оборачиваясь, заспешил вниз по тропинке, припорошенной мелким скрипучим щебнем.

* * *

На озере было ожидаемо холодно, и Шварцбах уже привычно поднял ворот пальто — на это его движение Йохан едва заметно улыбнулся: холод, кажется, его нисколько не тревожил. — Могу я быть откровенен с вами? — спросил он, оборачиваясь, и их взгляды, конечно, пересеклись. На удивление, но в глазах напротив Гельмут не встретил ни намёка на ту мягкость, какую уже успел приписать что старшему, что младшему Шульцам... Совершенно точно: прежде он ещё не видел таких серьёзных глаз у этого солнечного мальчишки. Да и разве он — blanc-bec, papillon de nuit — мог смотреть на него — штандартенфюрера СС — так? — Пожалуй. Шварцбах остановился возле него, и его взгляд скользнул на чужое лицо: по его плавному абрису, мягко сужающемуся к подбородку, высоким выраженным скулам, округлым бровям, ровному носу и, наконец, остановился на губах, и эти самые губы... вдруг неловко прижались к его собственным, и Гельмут, опешивший, не успел предпринять ровным счётом ничего: Йохан тут же дёргано отпрянул от него и, неловко попятившись, бежал прочь. Порыв холодного ветра отрезвляюще хлестанул штандартенфюрера по лицу, и он хотел было бежать следом, но… Даже не сдвинулся, некоторое время так и продолжая стоять у озера, точно вкопанный, и ветер всё хлестал, хлестал его по лицу, злой, кусачий, осуждающий.