О сакуре и восходящем солнце

Душное ночное болото растворялось в изумрудии утра. Саске безмолвно глядел, как клинок чистой зари взрезает застой в небесах, и слушал прощальные слова Йондайме Хокаге, предназначенные вовсе не для него. — С семнадцатилетием, Наруто. Ты вырос замечательным… Даже не видя лица Наруто, Саске знал: его единственный друг изо всех сил напрягается, чтоб сдержать слезы. — …прости, что столько всего на тебя возложил. — Все в порядке, папань! Я ж шарю, вы с маманей в меня верили, и только поэтому… поэтому дали мне, мелкому, силу! Косым взглядом Саске вцепился в Четвертого. Минато — прохвост. Он, ловкий дипломат, акцентировал внимание наивного Наруто на доверии и не говорил… так и не сказал главного. Того, что семнадцать лет назад он пожертвовал своим дитем ради общего блага. Минато — бывший Хокаге. В его расчетливости ничего удивительного. Ничего удивительного в том, что он отрезал от себя чувства и принял правильное решение. — В твоих руках эта сила засияла ослепительным золотом. Мы с Кушиной знали, что так будет. Что ты станешь для всех маяком света. Однако. При всей своей дальновидности, Четвертый стратегически ошибался. Глупому стаду нужен не свет. Люди нуждаются в твердой руке. В нетающей тьме, которая вытащит их из бессмысленного хаоса, соберет воедино и не дрогнет под грузом их общей ненависти. — Людям нужна надежда. Призрачный образ Минато стлевал, рассыпался, но он не замолк: — Жизнь — бессмысленный хаос. И в этом хаосе должен быть свет, чтоб к нему потянуться. И каждый Хокаге понимал это. Теперь мы вверяем эстафету тебе. — Папа-ань! — через хрип звал ошарашенный Наруто, невольно протягивая руки к пропадающему отцу. Глупости. К черту пустоту вдохновляющих слов. Люди объединились не из-за света и не из-за надежды. Они забыли о разногласиях и воевали плечом к плечу лишь из-за страха быть уничтоженными. Вот ключ к спасению. Страх. — За эти дни ты доказал, что способен, — никак не мог исчезнуть чертов Минато. — Война принесла жертвы, но мы устояли. Не разобщились, потому что нам было, за что зацепиться. Ты смог стать воплощением надежды, — он мягко улыбнулся. — Так держать, Наруто. — Я буду справляться и впредь! — Наруто орал, стискивал кулаки и ревел. — Я непременно справлюсь, ттэбайо!!! — Не тяни все один на себе. Советуйся с Мудрыми. Последний свой взгляд Минато подарил не сыну, а Саске. И на лету прошило ледяным осознанием: Четвертый Хокаге и это увидел. Его намерение разрушить статус-кво и погрузить мир в контролируемую тьму. Саске бы отмахнулся и все равно сделал по-своему: убил лучшего друга, казнил как преступников спящих Каге, взял под контроль биджу и на века стал бы для человечества той самой твердой рукой. Но Минато обнажил в безупречной формуле отсутствующее звено. Тьма им дала мотивацию сбиться в стадо. Но в мясорубке их живыми удерживал перманентный огонь, распаленный Наруто. Что бы еще заставило их перескочить через кошмары, потери и боль? Саске нахмурился. Нет, одним страхом тот огонь не зажечь. Ему ли не знать, что несет за собой сплошное отчаяние. — Все остальное мы оставляем на вас, — тепло прохрипел Третий. — Какаши. Сакура. Саске. Наруто… — А-а, — сразу за всех ответил старику Саске. Нет, он ни на йоту не отступился. Но в глубине души принял доводы Йондайме. Принял на рассмотрение. — Наконец мы вернемся в деревню… Все вместе, ага? — Наруто так и не высушил до конца слезы и только глупо, щедро и, черт, по-особому растапливающе разлыбился. — Все вместе, ага? Саске! Сакура-чан! — А-а! — Сакура просияла и ликующе вскинула кулак в небо. Проводив взглядом кончики ее нежных всколыхнувшихся прядей, Саске отвернулся. — Са… — потерялась она. — Саске-кун?.. — Я не планирую возвращаться в деревню, — отрезал Саске. — Че-е?! — заорал Наруто. Наверняка с идиотской физиономией. — А на этот раз почему, ттэбайо?! Мстить больше некому, слышишь?! — Да, да! — сбивчиво и будто робея поддержала его Сакура. — Да и, Саске-кун… ты разве не сказал недавно, что собираешься стать… Хокаге? Саске прожег землю глазами. Он действительно собирался. Стать Хокаге. Поднять Революцию. И тем не менее… — Я стану Тенью Огня. Его Революция будет другой. — Ты, Наруто, — на прощание сказал он. — Будешь Огнем. Я возлагаю на тебя эту роль. — Э? — Наруто, верно, растерянно проморгался. — Не-не, не Огнем, а Хокаге, даттэбайо! Хокаге значит «Тень Огня»! Я проверял в словаре! На сердце недопустимо степлело, и Саске позволил себе ухмыльнуться. Йондайме был прав: им всем нужен свет. И все же. Если не погружать их время от времени в темноту, глупые люди не увидят ценности света. Вновь наплюют свету в лицо. Он, Учиха Саске, защитит этот свет своей тьмой. — С тех пор ты так по-настоящему не вернулся, — тихо говорит Сакура. — Нашим дорогам не пересечься, — вторит взрослый Саске шкету тринадцати лет. Тому, что ушел из деревни за силой. — Я не могу быть таким, как ты или Наруто. В этом году сакура распустилась осенью. Лепестки напиваются огнем и кровью закатного зарева. Цветут под ногами пышными сетками неуловимых теней. — Мне было так больно. Я все-таки кричала, — Сакура мечтательно прикрывает глаза и улыбается в рыже-алое небо. — Мне так хотелось подарить тебе счастье. Жаль, что ты не позволил. — Именно потому. «Потому что ты могла подарить», — недоговаривает ей Саске, зная, что она и так понимает. — Дом. Семья. Счастье… они расхолаживают. Заставляют размякнуть. Чувствительным дуракам не защитить мир в одиночку. Кто-то должен обрекать себя на вечную мерзлоту — кто-то, прирастивший к раздробленному и окровавленному своему мясу твердый доспех. Как Итачи или ублюдок Данзо. Или он сам. — Говори, — потребовал Саске, шагая к здоровенному земноводному на троне, которого другие жабы звали «Великим Мудрецом». — Что будет, если я не стану всеобщей угрозой? В перспективе столетий и десятилетий… человечество погрязнет в войне? Смогут ли они удержать от разрушений хотя бы мир шиноби? — Наши земли и без тебя столкнутся с угрозой, — изрек Мудрец. — Что за угроза? Когда? Огромная жабья глотка мерзко дребезжала от дряхлости. — Время и сердце… нужно держать в узде. Саске чертовски устал от иносказаний. Он хотел четкий путь. Но жизнь то связывала его братскими узами с Итачи, то издевательски толкала к земноводным философам. — Ты справишься, — обещал старец. — Когда Сакура расцветет и вспыхнет свет Солнца, дабы прожечь нутро мира. Сакура качает головой — и в нежных локонах играет последнее пламя заката. Очень бережно она достает из грудного кармана сложенный листик бумаги. Его записку десятилетней давности. — Тс-ц… в самом деле, — она усмехается грустно. — Всего только крошечная записка… Однако, — в ее свежих зеленых глазах — крепкое понимание. — Ты все равно бы ушел. Шаннаро… Три строки не разрубили их узы. Но навсегда растворили призрак общего счастья и дома.

* * *

Сарада жмется к стене и крутит в пальцах свернутую записку — единственное душевное, что ей досталось от биологического отца. Этот человек дал ей гены, сколько угодно инструментов шиноби и шифр из трех строк, которые она так до конца и не поняла. — К черту, — сердито шепчет она, пряча бумажку в подсумок. Пускай для него она — генетический эксперимент, просто плод из похищенного сперматозоида. Плевать. По-настоящему… наплевать. Ведь прямо сейчас у нее грудь растаивает от волны надвигающегося тепла. Сенсорное чутье тянется десятью блаженными кошками и нашептывает, что вот-вот в коридор завернет Седьмой. Гнойно-тошнотно-стерильную атмосферу больничных страданий озаряет пылающим золотом. — Йо, Сарада, — Хокаге ей машет. — А чего ты здесь?.. — Пришла навестить Боруто и Сумире. Точнее, устроить допрос Сумире и проследить, чтобы Мицуки не слишком доставал и так подраздавленного Боруто. — Вот как, — Седьмой неловко отводит глаза и чешет затылок. — Я вообще тоже… ну, к нему. Ты уже была или еще ток собираешься? Сарада жмет плечами. После возвращения родного отца она в подвешенном состоянии. Возможно, именно это подталкивает следовать за Седьмым. — Я пойду с вами. Палата забита. У кровати Боруто до сих пор торчит Шиначику — хмуро опускает ладонь на лоб брата и обжигает легким зеленым свечением. С соседней кровати разносится раскатистый храп: там дрыхнет маленькая Ханами. Из кучи смятых одеял торчит одна ее ручка и сжимает спящего Боруто за запястье. Мицуки, загадочно улыбаясь, бдит с подоконника. — Здравствуйте, Седьмой. — Сколько ж тут вас… — Строго говоря, вы сами нас наплодили. — Мицуки! — шепотом рычит Сарада. Нетактичное исчадье пробирки! Седьмой нечленораздельно, но вроде согласно бормочет вперемешку с приглушенным хехеканьем, жмурится, вновь запускает пальцы в макушку. Шиначику опускает взгляд. Как-то странно темнеет лицом. — А разве он не прав? — его голос подрагивает и тоже звучит как-то странно. На что это он намекает? — Я не знаю, что тогда у вас всех стряслось, но… разве не нужно заботиться обо всех своих пиздюках? А-а, папаня?! — Шина… — Как ты допустил это вообще?! Шина вскакивает со стула, шагает к отцу, прикрываясь плечом, быстро вытирает глаза. Хмурит лоб. — Я в ирёнины стремлюсь не только потому, что у нас мама — врач. А потому что терпеть не могу, когда кому-то болит. Кажется, это самое искреннее, что Сарада от него слышала. — А если на него, Боруто, посмотреть… я посмотрел, когда мамуля лечила, — Шиначику пристыженно жмет губы. — Там были переломаны ребра и вся спина в синяках. Седьмой застывает. Кажется, его уж давно изнутри что-то ископошило и вот-вот разорвет. — …разве тебе, папане его, не должно быть больно с такого? Так как так вышло, что ты допустил?.. Шину и самого грызет совесть — наверняка. Ведь они в одном классе, все время ругались из-за какой-то дребедени — и в хаосе этой раздражающей дребедени он не заметил главного. Ни разу не протянул по-настоящему руку. Громкий нервозный вздох вырывается. Седьмой берет сына за плечи. — Да если бы я хоть наполовину шарил, что у них происходит, думаешь, я бы оставил как есть? Шина… Я и сам-то пиздюком семейным никогда не был. Не знаю толком, как быть отцом, — его хриплый голос дрожит в напряжении. — А он говорил так… я б, может, и заби-ил бы на то, что он говорит. Но он же мой первый ребенок. Мне было страшно еще сильнее его поранить. — «Поранить»? О чем ты, папань? Сарада намеренно не глядит в лицо Седьмому, но почему-то ей кажется, что он усмехается. Немного устало. — Не представляешь, как он орал, чтоб я не смел заявляться к Хинате и к нему. Ну, когда все понял: что я не только ему папаня. Боруто был в таком стрессе… не ранить же его сердце сильнее. Шина не успевает ответить. — И по этой причине вы пришли к выводу, что будет лучше предельно отстранится от одного из своих сыновей? — беспардонно вклинивается Мицуки. — Чтобы не напоминать своим присутствием, что, помимо побочной жены, у вас также есть главная? Это этический кодекс многоженства Скрытого Листа, верно? Но как тогда… — Мицуки-и!!! — вопят раскрасневшиеся, как редисы, Шиначику, Седьмой и даже Боруто. «Нежданному» пробуждению больного Сарада не удивляется: какую-то часть беседы тот лишь изображал обморок. — Да? — Мицуки невинно обращает лицо к Хокаге и обоим его потомкам. — Какое, к хренам, многоженство, даттэбайо?! — О. Так у вас плод вне брака? Боруто хлопается на постель и тихо стенает, а Шина злобно хрипит, что им с Мицуки надо переговорить. И правда прет к подоконнику: говорить. Сарада полагает, что тактичнее было бы вывести их обоих и дать Седьмому время наедине с его «плодом вне брака». Но ведь… зачем-то она пришла. Взгляд падает и намертво прибивается к кафелю, но чувства, слух обостряются, сочатся за меридианы и параллели нормальной трехмерной вселенной. И в нарочито громких криках Шиначику, и в тишине, накропившей между Боруто и Седьмым, слышится звон волнения. Почти в унисон вихрятся потоки встревоженной чакры — прозрачная мелодия предвкушения. — По правде, я… — пустота и усталость в Боруто кроют упрямство. — …очень тогда хотел, чтоб ты остался. Сараде не надо смотреть: она слышит, что Седьмой наклонился близко-близко к постели сына и скрипит зубами, чтобы не зареветь. — Вот же дурак… Как же ты стоко терпел-то, а-а? Глупый пиздюк… У него внутри ярко булькает что-то и рвется наружу в дрожь мышц. — …и глупый родитель. Так, чтоб батяня совсем не был нужен… такого ж не бывает, да, Боруто?.. А поверх дрожи щедро хлещет волна прогретой пенистой нежности. — Ч… т… ш… ты чт… ты чего-о, ттэбаса-а-а?! Сарада удивленно поднимает глаза: Седьмой тягает на себя сына и пьяно мнется щекой о его щеку, а Боруто кривит полную ужаса рожу, вопит и якобы с отвращением пытается вырваться. — Мой боль… большу… самый громадный провал, ттэбайо! — от облегчения его прет, Седьмой лезет с объятьями, сам как нелепый шкетяра, и все бормочет: — …но ничего. Я, что могу, точно-точно-точно-преточно наверстаю! Отныне… — Не на-ад! Только не так! Сарада смотрит, папа-а-ань! — Пап, хорош, ты его напрягаешь! — Шиначику прекращает демонстративно отчитывать Мицуки и с материнской улыбкой возвращается к койке. Мягко оттягивает от Боруто их общего отца. — Тебе не нравится такое внимание, Боруто? — непонятно зачем интересуется Мицуки. — Предпочитаешь, чтобы Нанадайме, как прежде, держал дистанцию? — А?! Ну… не! То есть да… не. Не-не. То есть… я не рассчитываю. Ханами вон понужнее. Она совсем мелкая вон… Боруто зарывается обратно в кровать и прячет под одеялом кипящую рожицу. Седьмой с трепетом и печалью накрывает ладонью его пунцовое ухо, как будто бы защищая. — Черт… и что ж вы оба такие сложные, а? Мицуки по-совиному моргает и спрашивает ненужное: — «Оба»?..

* * *

Качели под ней тревожно скрипели. Звякали цепи в гудящее сердце. Еще недавно Хината была самой счастливой. Настолько, что, если бы могла, то, наверное, крутанула б назад стрелки часов и преступно вернулась в то время, когда не знала. Своими всевидящими глазами не видела. …нет, не вернулась бы. Разве можно бы было так поступить? Впитывать тепло и заботу Наруто-куна, эгоистично не зная, как одинока брошенная Сакура-сан. Как он на самом деле к ней рвется и стремится ее утешить. В подкорку сознания, в пережилия мокрых век врезались осколки — мозаика подсмотренной реальности: как Наруто-кун лупил стены и орал на отсутствующего Саске… «Ублюдок!..» Как безнадежная строгость трех строк из записки «ублюдка» ослепила глаза. Как Сакура плакала. Как Наруто-кун смотрел на нее. Как голосовая связка билась у него в горле. Зачем только она, Хината, подглядывала? То было не для нее… Такая тоска. Такое несчастное «Сакура-чан…» и скованное объятие, наполненное таким сожалением. «Он сожалеет, что связан», — понимала Хината. Как было не понять: она была лишней. Мешала… Перекрутить бы часы — вернуться в то время, когда она еще не надеялась, что Наруто-кун подарит ей шанс вечно быть рядом. То время, когда Наруто-кун был безраздельно, безнадежно, счастливо и наивно влюблен в Сакуру-сан. Цепи звякнули в последний раз. Притормозили качели. Хината вытерла слезы и решительно поднялась. Отказываться куда больнее, чем не надеяться. Но кому-то придется обречь себя на одиночество. Десять лет назад она все-таки перекрутила часы. Придумала план и, как шиноби, от и до ему подчинилась. Вырезать себе сердце — этому обучали всех, в ком текла кровь Хьюга. — Ты что такое говоришь, Хь-хината? — Наруто-кун потерянно цеплялся в волосы на своем ершистом затылке. Глядел на нее, словно наказанный ребенок. — Я не оч… не очень понимаю, ттэба… «Прости». Хинате было так его жаль и так хотелось утешить, обнять и погладить по вспотевшим коротеньким волосам. Хотелось бы взять всю боль только на себя, но, как ни режь по свежераспустившимся узам, больно все равно будет обоим. — Мне больше не хочется, Наруто-кун, — уследить бы затем, чтобы каждое ее мертвое слово не прозвучало фальшиво. — Больше не нужно… — Но… Хината! Он стиснул ее за плечи, натужился-нахмурился, крепко встряхнул, и в груди совсем разнеженно расплылось. Хината едва держалась, чтобы не влиться к нему в объятия. Чтобы не признать, что каждое мертвое слово — фальшь. — Эй! Не такой ж ты человек, чтобы отказаться от уз из-за… — Наруто осекся, смутился. Не очень удачный был выбран повод для расставания. — …Хината, послушай. Я очень случайно тогда… я научусь. Мне вовсе не наплевать. Я очень тобой дорожу… — Наруто-кун… Пожалуйста, не трогай меня. Наруто тут же отстранился. По правде, Хинате бы не хотелось, чтобы он так стыдился. Он ничего не сделал постыдного: увлекся, передавил, слишком ярко раскрылся в их общий первый раз, — но ей было все равно. По правде, она с удовольствием пережила бы еще десять тысяч таких первых раз. Она оставила у него в сердце глубокую рану. Кто знал, что настолько глубокую? — Что ж мне делать, Сакура-чан? Наруто-кун обнял колени, съежившись в комично крупный и рыжий комок. Хината пряталась за деревом, тайком за ним наблюдая, — словно им снова по двенадцать лет. Только теперь она стала профессиональнее. — Дурень ты, Наруто, — Сакура расставила ладони по жухлой траве и расслабила спину. В этой дружеской простоте рядом с Наруто такая прекрасная… — Дурень, — пробубнил Наруто-кун. — Ток что делать-то, а? Снова к ней прийти? Не соваться?.. Его подруга с укором покачала головой. — Вечно ты забываешь, что Хината-чан — не такая, как мы… она очень тонкого кроя, нежная барышня. Может быть, даже слишком нежная для тебя! А ты грубый и лезешь. «Спасибо, Сакура-сан». То, что нужно: ведь иначе Наруто-кун б ни за что не отказался бы от их связи. Он должен был быть уверен, что ранит ее — просто тем, что находится рядом. — Ни черта… ни черта я больше вообще не всекаю, Сакура-чан… — хмурясь, жаловался Наруто. — Это она не хочет меня больше видеть. Но почему у меня ощущение… — он зажмурился. — …будто я ее бросаю, даттэбайо? Наруто и Сакура сошлись быстро: два близких друг другу брошенных человека. И до того их друг к другу временами тянуло. Тихо шагая по коридору, Хината думает, что все было бы замечательно и никто бы потом не страдал. Если бы только не ее фатальная ошибка… — Я хотела бы назвать его «Боруто», — она наклонилась над крошечным малышом, сжимающим кулачки на постели. Коснулась губами его лба. До сих пор после родов вело, хотелось плакать и нежничать, даже на глазах у людей. — Боруто… — с остекленевшими глазами повторил за ней Наруто-кун. — В честь… меня? — И брата Неджи, — объяснила Хината. Ведь если бы не жертва ее брата, Боруто бы не появился на свет. Даже таким неприглядным, совершенно случайным образом. Наруто-кун неловко заерзал. — …Неджи б меня укокошил. — Верно, так бы и было, — вынужденно согласилась Хината. — Но я ему тщательно объяснила… в прошлый раз, когда на могилу ходила. — А? — …что это мой выбор. Что это все-все — мой выбор. И что я не смогла бы убить такое крохотное… внутри. Никто бы не смог, — глаза опять заслезились, что же такое? — Он такой маленький… с ним же все будет хорошо?.. Боруто сморщил нос, заморгал и кашляще заревел с ней в аккомпанемент. — О-ой, ой! Наруто оказался быстрее: нагнулся близко-близко к ребенку, завернул его в полы рубашки и осторожно, затаив дыхание, приподнялся над кроватью. Боруто мягко пошамкал губами, пустил слюну на рубаху и притих, повиснув у него на руках. Хината понимала: отлично помнила, какие теплые и большие у Наруто-куна ладони. — Чш-ш-ш… — он раскачивался и гладил новорожденного сына по светлым пушистым волосам. — Ну чего ты… не бойся, ну. Кажется, не только Хинату, но и его тянуло разнеживаться и нести бессвязное. — Эй… я… я ваще не знаю, как так получилось… но он совершенно не виноват, понятно? Он не должен страдать. Я все… попытаюсь все сделать, да?.. Младенец окончательно растекся щеками у него по груди и зажмурился. — …Боруто. Наверное, было бы проще, не родись он настолько непробиваемо похожим. Можно было бы спрятать и его самого, и Наруто-куна — от осуждения. И все же Хинате нехорошо грело сердце: с того, что у Боруто тоже голубые глаза и смешные полосатые щеки, и с того, что он тоже светлый и растрепанный. Как же сам Боруто себя ощутит, когда все поймет? Наруто-кун уловил ее страх. — Послушай, шкет. До тех пор, пока не поймешь, я буду к тебе приходить, — он говорил непривычно тихо, почти шептал. — Чтоб ты и после… всегда знал, что у тебя есть папаня, который тебя защитит. Ты ток скажи, ладно?.. Ошибкой был не Боруто. Ошибка — испугаться, запутаться. Утонуть в клановых дрязгах, не покончить с радикальными настроениями; с людьми, желавшими использовать ее сына. Пускай и фатально поздно, но она должна это сделать. Хотя бы теперь. Дойти в своей решимости до конца. — Изао-кун. Блеснув металлической слепящей пластиной, Изао поднимает голову. От него даже связанного идет душок давящего превосходства, с раннего детства ломавшего Хинату. — Ты уничтожила надежду Хьюга. Упекла меня в тюрьму, — бесцветно выговаривает он. — Что дальше, Хината? — Прости меня, — искренне отвечает она. Сердце тянет от сожаления. — Но ты все еще держишь власть над моим сыном, Изао-кун. — Все же Хокаге надумал прикончить меня? И разрешил это сделать… — Изао презрительно фыркает. — …тебе? — Не совсем так. Ведь Хината пришла без разрешения.

* * *

Теплая осень. В залитой солнцем Конохе опадают цветы. У бессмертных ворот «А-Ун» собралась большая и, наверное, нелепая семья: сам Наруто, жена, дети… Сарада, Мицуки — тоже, можно сказать, его дети. Хината — его… просто его. Всем этим скопом они провожают двух путников. — Ну ты безнадежный, допустим, — ядовито заявляет Наруто готовому уйти Саске. — Но ты… — он почти обрушивается руками на плечики Боруто. — Поверить не могу, что ты вот так берешь и валишь с деревни! Мы только что помирились! Тебе грустно-т не будет? — Нашим дорогам не пересечься, папань, — поправив дорожный плащ, очень серьезно отзывается Боруто. Быстрее, чем мог бы прогрохотать гром, Наруто оборачивается на Саске, вопит: — Ты, что ль, его научил?! Гадский Саске лишь хмыкает. Но как б он ни хмыкал… Как бы Боруто ни хорохорился, ему, конечно же, грустно. Иначе бы не смотрел так на притихшую маму и не стискивал б под плащом коробочку с ее бенто. — Я… стану сильнее, мамань. Обещаю. Он хочет ее защитить. Хината кивает. — Я тоже. Саске с Боруто такие непохожие. Но у обоих — причины уйти из счастливой безопасной Конохи. Учиха Саске — Теневой Хокаге. Он защищает деревню. А Боруто… В глубине души Наруто понимает: бежать ему хочется. «Но в этот раз он, может быть, убегает к мечте». Он только поэтому отпускает. Пусть скачет по измерениям, и растет, и становится самым сильным. — Мы вас всегда будем ждать, — обещает Сакура, и мелкая их Ханами мелко-часто кивает. — И ненадолго, и навсегда. Шина тоже пытается что-то сказать, но у него получается только всхлипнуть. Боруто это, разумеется, примечает, отрывает руку от бенто под плащиком и кладет ему на плечо. И светло усмехается. — Эй… парни не плачут. «Сам там не разревись», — кисло думает Наруто. — Иди нахуй. У Боруто отваливается челюсть и мигом теряется саске-подобный наработанный вид. — Ты… ты ругаешься матом?! — …шаннаро! — давит Шина. — Только когда реву. Под всплеск восходящего солнца они совсем по-братски стукаются кулаками. А Наруто вынужден с облегчением посмеяться, кратко обнять друга и сына в последний раз — чтобы впитать их в себя очень-очень-очень надолго — и пялиться в две пропадающие в тенях леса спины. Солнце поднимается. Клоны давно бегают по делам. Дети сдрыснули в Академию, Хината — по делам клана. А он, Хокаге, зачем-то продолжает стоять бестолковым столбом и смотреть в никуда, нарушая все графики. — Иногда любить — это отпустить как есть, — успокаивает его Сакура. — А иногда — не отпустить ни за что. — Суть в том, чтобы почувствовать, когда отпустить. Его подруга, улыбаясь, достает из кармана записку. — В этот раз мы все делаем правильно. Они столько ждали. — А? — Их время наконец-то настало. Прочти. Наруто касается ее руки и забирает клочок бумаги. Опускает взгляд на три строки. Ему все еще ни черта не понятно, но теперь и он ощущает: все правильно.

«Я шиноби. Мой сосуд отлит для бесконечного поиска. Мое время отмерено. Мое сердце оттает, когда расцветет сакура и взойдет солнце».