О сакуре и восходящем солнце

«Что-то не так», — понимает Сарада. Солнце за окном высвечивает в воздухе неправильную пленку. Колкие с бессонной ночи глаза неправильно режет. Она распахивает створки наружу, тянет за окно руку и осторожно проводит кончиками пальцев по воздушной пустоте, пытаясь выцепить оттуда неправильность, как пену — из вскипевшего молока. — Что ты делаешь? — любопытствует Мицуки. Шиначику прекращает наворачивать круги по гостиной и растерянно на нее пялится. — Что-то обнаружила, Сарада-чан… — скалится Орочимару, привязанный к стулу. Над ним замирает Сакура с зажженным утюгом наготове и тоже оборачивается. — Здесь воздух… как будто рвется и выпускает из себя… нечто, — хмурится Сарада, со всех сил напрягая сенсорное чутье. — Во дворе. И не только. Оно… кажется, оно так везде. Хочется встряхнуть волосами и выкинуть из головы эту ерунду. Серьезное следствие превращается в фарс, потому как Седьмой до сих пор не вернулся, Сумире так и не найдена, они отстранены и от растерянности пытают вместе с Сакурой Орочимару, а воздух рвется по швам по всему кварталу, если не дальше. — По всей Конохе раскрываются порталы? — расслаблено подхватывает Орочимару. — Похоже, на деревню совершат нападение. — За этим нападением стоишь ты, Родитель? — с тем же спокойствием уточняет Мицуки, а Сакура поднимает утюг. — В этот раз — не я, дитя. Сарада складывает печать концентрации, ныряя во мрак подсознания. Протоки давящей энергии хаотично проливаются по деревне, и сердце, толкающее всю эту энергию, бьется в… — Квартал Хьюга. Там что-то творится. Утюг тяжело грохается. Сакура дергается и на бегу уже бросает: — Ждите здесь! Дверь захлопывается. Шиначику тянется следом за матерью, потому что он всегда и везде предпочитает залезть сам, но Сарада оборачивается и резко вытягивает руку вперед. Пальцы, запястье, предплечье — все вдруг пропадает в холодном нигде. — Вход в другое измерение, — объявляет она, и Шиначику останавливается. — Не знаю, что это, но… идем-ка туда. Она решительно исчезает в портале, зная, что товарищи побегут за ней. Только Орочимару привязан.

* * *

Утро застает Наруто далеко от Конохи. Он стопорится, потому что лесной воздух вибрирует напряжением, а птичий клекот задушенно тихнет под давлением навалившейся откуда-то жуткой чакры. Он закрывает глаза и вспыхивает покровом Курамы, сразу входит в Режим Отшельника. Чутье обостряется. Наруто понимает, что его подставили. Все это время Масака Хьюга наводила на ложный след. Убедила Хокаге уйти как можно дальше от деревни, когда разгорался пожар опасности. — Зачем? — только спрашивает он. — Вы поздно спохватились, Хокаге-сама, — отвечает его следователь. — Где Сумире?! Масака перестает улыбаться, уловив его злость. — Позволь мне, Наруто, — с улыбкой вклинивается командир Анбу Сай, не слезая со своей птицы. — Это моя работа.

* * *

Разгоряченная Сакура соскакивает с ветки на забор и прорывается через задний вход в квартал Хьюга, откидывая ассоциации с колоноскопией. Наперерез ей летит отряд постовых, но она быстро отмахивается, мазнув скальпелем чакры, и бежит дальше. С крыши видит, как в круге соклановцев, прямо в рытвине, стоят Хината с Изао. Хинату потряхивает, она в боевой стойке, но что-то мешает ей начать бой. Изао держит пальцы в знаке — том самом, который активирует печать подчинения. Думать времени нет. Глубоко в подсознании проламывает барьер. Узел Бьякуго распускается, свободная чакра сквозь поры ложится защитной пленкой на тело. — Шаннаро-о-о! Водопад свежей силы катится по плечу. Сакура метит в Изао, тот легко уклоняется. Кулак с грохотом вколачивается в развороченный пол. Бугрится земля от ударного шторма и под напором из чакры взрывается, рвется в крошку вместе с бетоном. Мельче, легче, неуловимее: ошметки земли — захваченные ветром лепестки сакуры… Еще мельче… Рывок — лепестки распадаются пылью, хлесткими махами секут воздух. Мелкая пыль жрет сетчатку, потому что заряжена токсичной мед-чакрой. Толчком ладони Изао рефлекторно швыряет шквал яда подальше от глаз. Хината взмахивает рукой, и снопья едва видимых игл густо набиваются ему в жилы предплечий. Иглы тают — все та же чакра — но свою цель выполняют. Руки Изао беспомощно виснут, как отсеченные от тела. Его пальцы дрожат, через силу пытаясь хоть дернуться. — Попала в тенкецу, — отмечает Хината. — Теперь ты не сможешь складывать печати… Вены на висках все еще вздуты, но глаза она закрывает, и по щекам у нее текут смешанные с кровью слезы от перерезанной склеры. Сакура так и знала, что она пожертвует целостностью глазной оболочки. Поставит под удар Бьякуган, ради того, чтоб поймать момент и обезвредить противника. — …не сможешь сделать больно Боруто. — Тактическая победа, Хината, — Изао удается собой овладеть. Он ослабляет пальцы. — И стратегическое поражение. — Ха?! — Сакура тормозит себя от порыва схватить его за грудки. — Даже если я временно не могу влиять на печать подчинения. Процесс запущен: Нуэ захватывает деревню. Хината… Благодаря твоему сыну это происходит даже быстрее. Те, на ком зиждется власть Хокаге, сходят с ума. И, кроме того… мы окружили жену Узумаки Наруто. Она фактически в нашем плену. «Ш-ша-шаннаро…» Сакура настороженно косит на людей Хьюга. Те занимают позиции на котловане, образовавшемся на месте квартала, и тоже не сводят с нее пробирающих глаз. Ее подруга не поддается. — Как глава клана я приказываю прекратить. — Глава клана? Думаешь, у тебя осталось влияние, — со снисходительной издевкой то ли спрашивает, то ли просто утверждает Изао. — Своим Бьякуганом ты едва видишь. Не знаешь, где Боруто. Клан против тебя. Отойди. Встань за моей спиной, и тебя не тронут. Твой выкормыш останется жив. Хьюга и Сакура, до того игравшие в переглядки, синхронно обращают взор на Хинату. Отчего-то в сегодняшнем столкновении она ощущается по-другому, не обычной собой. От атмосферы, сгустившейся подле нее, тянет сглотнуть. — Я не проиграю трусливому очконавту вроде тебя, — своим нежным учтивым голосом сообщает Хината. У Сакуры падает челюсть. — Чт… — Изао тоже на долю секунды теряется. Хината с разворота бьет его пальцами — не туда, попадает по боку. Он отскакивает, скользит по разбитой земле, выкидывает колено. Хината слетает с линии удара, пригибается и бросает вспыхнувшую ладонь ему в пах. — Джухо Соошикен! Ее предплечья глотают огни темной чакры. От боли Изао изламывает, и она метит в шею, запуская комбинацию шестидесяти четырех ударов — движения ее рук мажутся в воздухе. — Быст..! — у Сакуры захватывает дух. Изао уворачивается, ловко сбивает ногами ее стремительный шаг, всем собой выплевывает волну чакры, так, чтоб не дать заблокировать все ключевые узлы. Он и без рук дерется технично и резко — бьет не ладонями, так плечом, пытается подловить под пинок. Сакура приходит в себя и рвется помочь, но ее стопорит низкий голос Хьюги Хиаши: — Оставайся на месте, девчонка. Иначе сделаешь хуже. В смурном старике чувствуется усталость. И привычка командовать. — А? — Клан не согласен с мирным курсом Хинаты. Но и Изао пошел не по плану. Его радикализм не к добру. С этой белизной глаз, разбитой прозрачными трещинами, главные Хьюга похожи на стаю стервятников. Они всматриваются, прицениваются. Выбирают из двух человека, который их поведет. — Но сейчас вы все сильнее, — возражает Сакура. — Они оба ранены. Хинату вколачивает спиной в землю, но она не лежит ни мгновенья: падение оборачивается летящим прыжком, темная чакра Львов-близнецов полыхает по всему ее телу. Изао хрипло дышит и сплевывает кровь со слюной. Его качает, ведь Львы умеют забирать чакру. — Так и есть, — просто подтверждает Хиаши. — Вопрос в том, кто из них заново отыщет баланс. Баланс… По движеньям Хинаты понятно, что обзор ее Бьякугана закрыт россыпью слепых пятен. Изао вместе с руками лишился части путей тенкецу. Речь о балансе внутри организма? Хината позволяет ему ударять себя раз за разом, а потом перекручивается по только ей доступному контуру и заряжает ладонью в живот с выдохом «ха!» Изао падает на колени, прижимается лбом к земле и срыгивает поток крови. — Твоя способ… — он захлебывается и пытается скашлять больше крови из горла. — Ты не должна была столько заб… рать. Столько чакры… Он практически выжат. Сакура видит явные признаки истощения. — Ведь я впустила в себя часть «Нуэ», — объясняет Хината. — Он резонирует с Джухо Соошикен. Ты должен был догадаться, Изао-кун. — Нельзя сберечь равновесие, пока тебя жрет эта чакра. Невозможно остаться в себе. Я зна… — Я не в себе. Тишина тенью падает на развалины квартала. — Но даже так… — Хината, подрагивая кончиками губ, улыбается и все еще держит глаза закрытыми. — Я не теряю баланс. Моя душа и мое тело вытесняются силой монстра, как Инь вытесняет Ян. Они, если нужно, сожмутся в крохотное зерно, но никогда не пропадут полностью. Ведь вместо того, чтобы замкнуться в своей неподвижности… я иду. Хьюга Хиаши вздрагивает. Другие кажутся ошеломленными. Кажется, они находят в ее словах смысл. — Не стоит удерживать Коноху от развития. Вы лишь от страха перед будущим пытаетесь ее захватить. Я понимаю, но… Я не хочу закрываться от мира. Клан должен не тянуть всех назад, а шагать вровень с деревней. Даже сейчас… нести свое наследие с гордостью. Посреди нового заставить его сиять с новой силой, — Хината поднимает голову. — Предубежденья и трусость загоняют нас в клетку… — тихий голос барабанит в сознании редкой для нее твердостью. — А мы должны отпустить себя в небеса! — Все верно, даттэбайо, — Наруто является неожиданно. Он серьезен, на изготовке — разливается по ветру золотым пламенем Лиса. Плащ Хокаге летит за спиной. — Это будет больно и тяжело. Особенно щас, после этого дерьма, понимаете? — его слова отдают горечью. — Но через это нужно пройти. — Наруто-кун, — Хината от его появления расслабляется, видимо выдыхает и будто бы хочет опасть на землю, но тут же берет себя в руки, выравнивается. Сакура обнимает ее за плечи и помогает стоять. — Хината… Наруто, нахмурившись, подходит и тянет к ней руку, как бы пытаясь поймать выскальзывающую из нее тень — и жуткая атмосфера, исходившая до того от Хинаты, с концами развеивается. Сакура чувствует, как мякнет тело подруги. Вдруг Наруто выпрямляется. — Где Боруто? Я… я его чакры не чувствую! Полубессознательную Хинату мучительно передергивает, но Сакура успевает ответить прежде: — Знаешь что, Наруто… — как-то смурно звучит ее тон. — Спроси-ка у типа, который поставил твоему сыну проклятую печать. Легкое золото покрова Курамы сдувает, как свечку. — Ч-ч… — лицо ее мужа превращается в застывшую маску, — что… — он резко хватает ртом воздух и оборачивается на Изао: — Поставил… какой ублюдок… Тот, подламываясь, медленно поднимается с колен. — Я, — по крайней мере, не уклоняется. — И только я контролирую… Меж скрюченных пальцев Наруто бугрятся клубы сырой бурой чакры Девятихвостого. Он эту чакру в себе едва держит — сжимает кулак, рвется и с мерзким хрустом бьет Изао в лицо. Снова рвется, хватает за грудки, не давая свалиться, и орет: — Где он?! Где Боруто, даттэбайо?! Он… о-он… — судорожный вдох. — …он жив?! — Твой недомерок сам ускакал, — выхлебывает Изао сквозь зубы. У него вкрай разбит нос. Без жалости Сакура отмечает, что при таких кровотечениях в дыхательных путях задохнуться — раз плюнуть. — …шкерится в измерении Нуэ. — Че?! Надо быть смертником, чтоб еще сильней распалять Наруто, когда его и так трясет от злости и паники. — Своей сенсорикой разве не вычислил, идиот? Щели в измерение Нуэ… по всей деревне пульсируют. Открывают… закрывают зверюге дорогу сюда. Вновь открывают… и закрывают… Это он создает эти порталы. Твой чертов Боруто.

* * *

«Своеобра-азная местность», — Сарада брезгливо и с осторожностью ступает по измерению, неожиданно распахнувшему вход в гостиной Седьмого. От стылого синюшного сумрака и от того, что в нем затаилось, острым касанием льда пробегают по коже мурашки. Под каждым шагом трескается сухая земля. Неба нет: своды оккупировало нечто чудовищное. То ли призрачный ураган, то ли материальное неопознанное животное, то ли все вместе. — Нуэ. Повезло, что он занят крушением своего измерения и прыжками в порталы, — подмечает Орочимару. В его голосе — скользкая мякотка и жестокий азарт поддатого натуралиста. — Иначе бы пришлось с ним сразиться. — А ты вообще должен был дома сидеть! — Шиначику с видом сварливой мамаши выставляет в натуралиста указательный палец. — Как ты выбрался из веревок?! Шаннаро! — Ты когда-нибудь пробовал связать змею, мальчик? — Ну пробовал, Мицуки, и че?! Когда он полез ко мне в… У Сарады от их споров и повсеместного присутствия Нуэ голова идет кругом. — Заткнитесь, Шиначику, Орочимару-сенсей, — гортанно выцеживает она. — Я пытаюсь работать! В пожаре чудовищной чакры дрожаще и сбивчиво, как сквозь помехи, полыхают два очага — Боруто и Сумире. Сумире… Та самая недопрошенная девочка, подозрительно пропавшая с горизонтов расследования. Чакра клокочет в ней в том же ритме, что внутри Нуэ. Все они чувствуют, что подобрались к секрету массового заражения. Осталось сориентироваться посреди мрачного бездорожья без внятных источников освещения. Два ослепительных фонаря — глаза монстра в ночи — добавляют жути, но не света. — Канаты Шимэнава разрублены, — Орочимару касается толстого бугристого дерева. — Нас кое-что ждет… кое-что интересное. — Мы все погибнем, Родитель? Шиначику на такой вопрос резко подскакивает. Мицуки же с улыбкой опускается на корточки и тянется к обрывку веревки, лежащему подле ствола. Кончиками пальцев исследует грубое волокно и поникшие ленточки. — Кто знает… — Орочимару кажется задумчивым, но не напуганным перспективой. — Шимэнава использовали, чтоб перекрыть дорогу злым духам. — Не этими ли веревками перекрывали вход в пещеру… — припоминает Сарада. — В пещеру самого Восходящего Солнца. Освещающей небо Аматэрасу. Чтобы не дать ей вновь укрыться… — И утопить мир во тьме, — немного тревожно Сарада подтягивает очки. — Что это может означать в нашей ситуации? — Кто знает… — Тогда к чему был весь замудренный выпендреж?! — воет Шиначику. — Не лучше ль сказать, что какой-то хренов вандал перерезал веревки? — Лучше сказать, что «хренов» вандал пытается обернуть легенду вспять, — Орочимару на ходу поднимает с земли длинный обрывок каната. Волокна рассыпаются ожившими змеями и вползают к нему в рукав. — Сарада-чан… скажи-ка мне, сколько времени? Сарада достает из подсумка карманные часы и неверяще пялится. Минутная стрелка плывет назад. — Ха-а-а?! — кричат они хором с Шиначику, а Мицуки вклинивается в их вопль тихим заинтересованным «о». — Азимут сокращается. Солнце идет на восток, — Орочимару плетет чепуху с видимым наслаждением. — Не тревожьтесь, детишки, — он мелодично и хрипло посмеивается. — Это всего лишь тонкое гендзюцу. Духи тоннелей любят играться с иллюзиями. Сараду передергивает. Ей даже общий стук их подошв кажется неуютным, но Орочимару плывет-шагает уверенно и вообще, кажется, в измерении Нуэ ощущает себя как дома. — Не слишком ли много вы знаете об этом месте, сенсей? — О, — Орочимару оглядывается на нее с жутковатым высокомерием в хищных болотных глазах. — Это естественно. Ведь я его создал. — Что-о-о-о?! Чем меньше Сарада понимает, тем больше злится и распаляется в стремлении разобраться. Перевернутое время толкает в спину. К черту маньяка Орочимару — она на полном ходу бежит к очагу Сумире. — Сарада! Шиначику несется следом, стараясь поспеть, и они втроем с Мицуки застывают у края расщелины. Из обрыва прут заросли высоких и гибких стволов. Они набились в расщелине изнутри, словно гной — в ране. — Здесь, — Сарада жмурится, пытаясь чувством ухватить неровную дрожь очагов. — Где-то… внизу. В ветвях. Мицуки молча складывает печати и надувает грудь, извергает из себя режущий поток ветра. Воздушные лезвия срезают верхушку зарослей — самую густую часть, и теперь сквозь дебри гнутых стволов и лиан можно разглядеть две фигурки, запутавшиеся в ветвях где-то у дна расщелины. Сумире замудрено изогнулась кверху ногами, а Боруто обреченно висит грудью на ветке. Оба напоминают котят, не пойми как забравшихся по дереву слишком высоко. Только эти забрались слишком… низко. — Ой, Сумире, Боруто! — орет во весь голос Шиначику, скруглив ладони в ракушку у рта. — Вы чего там забыли?! Боруто от неожиданности машет ногами и чуть не соскальзывает со своей ветки — цепляется в последний момент локтями. — Э… э! А вы чего там забыли, даттэбаса?! Сарада изящно трет пальцами морщины во лбу и не удерживается от замечания: — Крайне осмысленный диалог. — Скорей выбирайтесь оттудова! — между тем не унимается Шина. — Вам нужна помощь?! — Очевидно, нужна, — колко шипит ему на ухо Сарада. — Люди не болтаются в зарослях в местности, смахивающей на порог ада, покуда могут избежать такой участи, — впрочем, насчет Боруто нет абсолютной уверенности. Она серьезнеет. — Плюс ко всему… у них что-то с кэйракукэй. У обоих. Чакра течет урывками, в районе мозга особенно. — Они поранились?! Ч-черт! Он зажимает печать концентрации, гонит ток чакры к ногам и сигает за обрыв. — Куда ты попер! Шаннаро-о! — Шаннаро — мой кэч-фрейз, Сарада! В самом деле… от Сакуры, что ль, подхватила? Расталкивая ветки, Шина продирается вниз по склону расщелины. По ходу упрашивает: — Вы там не дергайтесь, ладно? Вы оба… Я ща-а-а!.. В порыве наивного альтруизма он едва не срывается. Сарада с Мицуки переглядываются, но на помощь не спешат, потому что основа хорошего следствия — наблюдение. Прежде всего нужно проверить реакцию подозреваемых ребят на «спасение». — Мне кажется, они не рвутся на твердую землю, — деликатно замечает Мицуки. — Скрываются от расследования? — Сарада осторожно глядит из-за обрыва и подгоняет чакру к барабанным перепонкам, чтобы расслышать уходящий вдаль разговор. По сути — успокаивающий бубнеж Шиначику. — Эй, Боруто… ты потерпи, хорошо? Сумире — девочка, поэтому ее нужно первой… Но я вернусь к тебе, ладно? — Не трудись, Шина-кун, — тональности, в которых мурлычет бывшая староста, изменились. Теперь ее голос не взлетает на подломах, а крадется уверенно. — Ты не поможешь ни мне… ни Боруто… ни деревне. — …я помогу, обязательно, ясно?! — Шина, похоже, не слышит или не слушает. — Только без резких движений давайте! «Не надо», — бормотанье Боруто едва доносится до разогретых барабанных перепонок. «Не трогай». Он отворачивается все сильнее, микро-движеньями пытается отползти и вдруг сухо кричит. Чакра в его мозгу хаотично мечется к глазу и бьет ослепительно ярким разрядом. В ответ что-то откликается в Сумире, ветви трещат и роняют их с Боруто. На дне измерения Нуэ проклевывается свежий рубец. — Это… какая-то очень специфическая формула, — делится она с Мицуки. — Боруто… его додзюцу резонирует с Сумире, а Сумире, — Сарада выдыхает. — То есть контур на спине Сумире резонирует с Нуэ и оболочкой этого измерения. — Это как тройной бутерброд, верно? — …верно, Мицуки. Суть уловил. Сарада не знает, кто хуже: Мицуки с его ассоциациями или Шиначику, который громко отчитывает Боруто и Сумире за то, что те проваливаются глубже в лес зарослей. — Да стойте ж вы! Шаннаро! Шиначику добирается наконец по хрустким ветвям и тянет старосте руку. — Давай! Не бойся, Сумире! — Мне нечего бояться, Шина-кун… — Сумире изящно отступает по веткам, несмотря на кавардак в системе циркуляции чакры. — А вот тебе стоит. Сараду до края пронизывает оглушительным чувством готовящегося удара. Чудовище под сводами измерения напружинивает внутреннюю энергию… — Нуэ!!! Змеиные хвосты плетьми несутся к расщелине. Врубается шаринган, и Сарада ошарашенно, на автопилоте палит огненным шаром, чтобы хоть как-то сбить траекторию. Змеиные рты-присоски мучительно медленно поглощают ее чакру — но Мицуки запускает свои бесконечные руки в каменистую прорубь, чтобы схватить орущего Шину. …хвосты со всей дури хлещут по зарослям. — Мицуки! Все это время, — Шиначику падает рядом — его колотит, он в мелких царапинах. — Ты мог втащить сюда их обоих! Дерь… — Бежим!!! — Сарада во всех ног бросается прочь, потому что из обрыва сквозь треск вырывается монстр — живой и материальный, уже не ураган под куполом пространственного кармана. Нуэ громит землю лапами, взрывает клыками жирные борозды, пытается разгрызть или затоптать. В его густой серой гриве на коленях шатается Сумире. — Я не понимаю! — Шина отпрыгивает от удара хвостом, не прекращая по-аутичному напирать. — Мицуки, ты мог спасти их все это время!!! Теперь Боруто… — Я хотел посмотреть… — Мицуки уворачивается от хвостов по-акробатски легко и стремительно, словно только этим в жизни и занимался. Со смачным хрустом Нуэ наступает на поваленный дуб, где мигом назад была Сарада. Из-за рощи провисших лиан выпрыгивает Орочимару, в полете вытягивается в белого змея и обжимает шею демона собой, как удавкой. Впечатывает ему в жилы клыки — накачать ядом. Нуэ ревет, подымается на задние лапы, хрипя, пытаясь сбросить. Сумире хватается за его шерсть, как на лиане удерживаясь на весу — ее тонкая фигурка едва не слетает. — Вы все это время могли спасти нас, сенсей!!! — взрывается Сарада. Но он, конечно, сначала хотел посмотреть.

* * *

«Что там творится за месиво, ттэбайо?!» Наруто вслепую вламывается в измерение Нуэ и в панике оглядывается, ошарашенный грохотом ядреных ощущений, принесенных сенсорикой. В каждом углу клокочут завихрения мощи зверюги. Впереди — бой и бегущие врассыпную очаги его детей. Шиначику, Сарада, Мицуки, Сумире… Уровнем ниже мерцает и Боруто. И этот… Орочимару-то что здесь забыл?! — Наруто-кун, там… — выжимает из себя полуобморочная Хината. Она должна бы потерять сознание, как это случалось с другими жертвами Нуэ, но черт знает как до сих пор держится. — Уж ты-то куда полезла?! — он не выдерживает. — …там Боруто, — ощущение, что Хината вот-вот развалится на своих дрожащих коленках, но все равно идет за ним, надрывается. Туда, где гуще всего палит пожар чакры Нуэ. Матери… Его маманя б тоже… — Иди вперед! — Сакура уверенно тягает на себя их подругу. Жар Девятихвостого разгоняется по каналам. Наруто толкается от брызнувшей земли и ураганом бросается по прямой, сбивая куски измерения: хрустят смоляные наросты, разлетаются в щепки пни и деревья. Нуэ ревет, топчет вокруг себя и боком швыряется в стену, плескаясь кровью. С него стекает сплющенная в месиво змеища и, выпустив скользкую чакру Орочимару, расползается тонкими маленькими змейками-пиздюками. — Щ-ща я его… — Наруто готовится в один удар зашибить химеру-переростка, однако его хватают тягучие щупальца и утягивают в какой-то окоп. — Седьмой… — Сарада явно хочет выдать тираду. — Было бы интересно посмотреть на результат накачивания Нуэ чакрой Девятихвостого, — прерывает ее Мицуки. — Но, как мне кажется, лучше бы в телескоп. С безопасного расстояния… — Он сосет чакру, папань! — добивает Шиначику. — Его можно забить чисто физухой, но таких мускулов… черт! — Хь-хе… Оправившись от неловкости, Наруто вылетает из окопа и в падении вдавливает в землю ладонь. В камень врезается контур призыва. — Кучийосэ но дзюцу! — с головокружительной скоростью его подбрасывает далеко вверх — опорой становится голова Гамабунты. Вокруг вспыхивают источники дыма и хлопками разворачиваются в больших жаб с бокенами и мечами. — Раз дело в мускулах… «Как тебе эти парни, а?!» — Ой, Наруто! Ты хочешь убить эту здоровенную химеру… — Гамабунта ориентируется так быстро, словно его в последний раз призывали вчера, а не годы назад. — …или Орочимару? — Химеру, даттэбайо! Орочимару — союзник! «…скорее всего». К ногам Жабьего Босса влажно шлепается змея; болтыхаясь, как желе, та шустро вырастает в растрепанного Орочимару и с непонятным задором хрипит: — Что ж-ш… попробуем построение «D», Гамабунта-кун!.. — Я тебя понял, отброс! Измерение по-настоящему шатает, когда жабы массой несутся на отчего-то тормозящего Нуэ. Они его путают обманными взмахами палок, колят глаза на его живых змеях-хвостах и выводят из равновесия. Пытаются сбить с ног и загнать в угол, чтоб не осталось маневра. До Наруто доходит: когда-то Орочимару сражался с Гамабунтой в одной лодке. Для одного из Саннинов эти жабы — призыв сокомандника… — Полагаюсь на вас! — орет он, чтоб все слышали, и длинным прыжком отскакивает в серые космы Нуэ. Сумире отпускает гриву и падает, но Наруто быстрей: на лету ловит девчонку поперек живота, толкается стопами в пока не снесенный нарост стены и резко шарахается. Как можно дальше, ибо чувствует, что примчалась его жена. — Цунадэ! — зов Орочимару тонет в раскатистом «Шаннаро-о-о-га!!!» Нуэ вертится на двух лапах, открывая живот, и в уязвимое пузо кометой вбивается Сакура. Прохрустывают сотни костей, зверь ворчит почти жалобно, пытается всосать ее чакру присосками, но ввысь подскакивает Орочимару и, кувыркнувшись в полете, распадается — белые змеи обкатывают здоровенное поваленное тело и сцепляются друг с другом в канат Шимэнава. Связанный Нуэ беспомощно болтыхается. Каким-то образом священные веревки не дают зверю тянуть чужую энергию. Не выпуская из рук малолетнюю диверсантку, Наруто несется по склону обрыва: он пришел сюда за Боруто и ни черта без своего шкета не уйдет. В локоть вцепляется запыхавшийся Шина, а в рубашку — Сарада. — Седьмой, осторожней… — Что еще?! — рявкает Наруто, с раздражением разворачиваясь. — Вы вообще че здесь де… «К черту, потом разберусь», — мелькает здравая мысль. — …знаете что, я спешу! — Как раз поэтому, — Сарада выглядит слишком серьезной, чтобы от нее отмахнуться. — Давайте без резких движений! — Я без понятия как, но это Боруто крушит измеренье, папань! — подхватывает Шиначику. — Он там… короче!.. Сарада так описывает циркуляцию чакры, что у него может быть разрыв сосуда в мозгу! — Изао… — Наруто насилу затыкает себя и сжимает кулак. Вот же мудила. — Из-за этого разрыва или еще от чего он, похоже, пробудил додзюцу… — Серьезно?! Бьякуган?! — от удивления он чуть не роняет притихшую Сумире. — …насколько я знаю, Бьякуган не резонирует с подпространственными измерениями. Так или иначе, — Сарада пожимает худыми плечами. — Спровоцируйте его — измеренье снесет окончательно. Она достает из подсумка часы. Минутная стрелка вовсю парит по циферблату обратным ходом. Часовая тяжело плетется за ней. — С каждым моментом резонанса ход ускоряется. И что-то подсказывает мне, что мы не хотим, чтобы пробило три. Потому что, похоже, Солнце обратно взойдет. Солнце взойдет? В три часа? Но три часа — для восхода уж очень рано. Стоп. Это ж восточное направление… Солнце на востоке восходит. А почему «обратно»? И при чем здесь додзюцу Боруто и измерения?! — А-а-а, черт!.. — Наруто встряхивает головой, во всей этой белиберде осознавая лишь то, что он дерьмовый отец, оставляет Сумире с детьми и со своим клоном и второпях ломает собой трескучие ветки. Добраться бы поскорее. Стволы светлеют у низа, становятся зелеными и нежными белыми. На дне ямы — месиво болотистой питательной грязи, в которое всосались корневищами заросли. Месиво, хлюпая, течет вниз по склону. Тут жиже и пахнет противнее, чем на высших уровнях измерения. Камни ущелья смягчаются в нечто подобное мышцам. Их намокшие лиловые стенки раскрываются в щели порталов, из которых веет ледяным воздухом. Боруто сидит на коленях в грязи. В поясницу ему бьется месиво. — О-ой… — зовет Наруто, непроизвольно замедляя шаг. — Я… это… Боруто оборачивается и подскакивает, пятится спиной вперед. На лбу и правда печать подчинения. Зрачок в правом глазу пропал, а яркая голубая радужка полыхает в черном белке. Такой черный был только у принесенных Нечестивым Воскрешением мертвецов. — Что тебе нужно… — спрашивает сын, стараясь на него не смотреть. В самом вопросе тихий упрек и обида, измотанность. Берущая за душу попытка защититься. — …Седьмой? — Эй… — Наруто давит улыбку во все тридцать зубов или сколько у него там осталось, хотя ему страшно и сердце правда сжимается. — Ну какой же «Седьмой», ттэбайо? Я ж тебе па… — нет, не стоит надеяться, что настолько закрытому шкету будет просто взять и начать кликать его душевным «папаней». — Отец. Зови меня хотя бы отцом, хорошо? — Отцом… — лицо Боруто странно вытягивается, как будто он вот-вот взорвется и расплачется. За спиной у него ползет трещина. — Ой-ой-ой, — паникует Наруто, потому что трещины — это, сто процентов, нехорошо. Он уже натурально бежит и протягивает руку. — А ну-ка держись за меня! С какого-то черта именно эти слова были ошибкой. Трещина разламывается в глубокий портал. Боруто спотыкается, падает… В сознании оживают воспоминания лопнувшего клона. Стрелка на карманных часах приближается к трем. Сумире стонет от боли, царапая ногтями загривок, и Шина сдирает с нее кофту, обнажая печать меж лопаток. Посреди печати — распахнутый глаз. …Наруто кидается в неизвестность следом за сыном. И хватает в последний момент.

* * *

Вокруг бесконечно, пусто и вязко. В свободном падении плечо Седьмого… папани — единственное, на что получается опереться, и Боруто вцепляется ему и в плечо, и в шею. Его крепко держат. — Э… ты не бойся, — отец прижимает его затылком к себе, не давая смотреть, и говорит тепло и взволнованно. — П-помнишь… давно я тебя в последний раз так держал… Ты помнишь? Боруто помнит, как же забыть? Он был тогда совсем мелким и несмышленым и не понимал, что значит «отец». Маманя говорила, что он должен обращаться к нему «отоо-сан». Для четырехлетнего Боруто это был человек-праздник: давал шуметь и балагурить, всегда встречал его радостно и всегда-всегда ходил в потрясающей оранжевой кофте. Он был большой и теплый — побольше ледяного дядьки Изао — и смешно щерился, улыбаясь. Только виделись они отчего-то нечасто, Боруто даже подумывал, что каждая встреча такая — награда ему за хорошее поведение. Он лежал на футоне, простуженный, и шмыгал носом, плавая в полумраке и полусне, как вдруг услыхал с крыльца шаркающие шаги и тот особый праздничный голос. — Ха-а? Заболел? Т-ц-ц… Пришел! Боруто подскочил и, ужасно счастливый, пополз с одеял. — Прости, Наруто-кун, — мялась на улице маманя. — Я думаю, его сейчас лучше бы не тревожить… Он спрятался у порога, робея от страха, что обнаружат, ведь он в не очень красивой утепленной пижаме. Боруто украдкой выглядывал и от волнения немного мял край пижамной куртки. Все размышлял, выходить или нет, но маманя его все равно обнаружила: — Босиком, по холодному полу! Согнутая спина в рыжей кофте дернулась, и «отоо-сан» поднялся со ступени порога, быстренько, прежде мамы, к нему подошел, и потянул за подмышки, и слегка засмеялся. — Так потому и болеешь, что босой в холодрыгу бегаешь… — холодные ноги накрыло большой горячей ладонью. Боруто распластался щекой на его твердом плече. — Скорей-скорей в дом, ттэбайо! Много воды утекло, но живыми и непомеркшими кажутся только две точки реальности: там, где он висит на отцовском плече, простуженный и четырехлетний, и прямо здесь, где он… делает точно то же, пускай теперь взрослый. Десятилетний и совсем не простуженный. Разве что голова болит и за прикрытыми веками мажутся какие-то разводы. — Потерпи, ведь мы с тобой ща вернемся, — самозабвенно уговаривает папаня. — Маманя уже ждет там. Тоже поперлась в это измерение Нуэ, черт возьми!.. — Не… — разомлевший Боруто вспоминает, что нельзя возвращаться. Вспоминает, что между двумя точками реальности что-то было, и у него на лбу печать подчинения. — Мне не стоит… не стоит туда. — Разумеется, стоит! Никто тебя там больше не тронет… Я обещаю. Спину печет выстрелом взгляда, которому вроде бы неоткуда взяться. Боруто себя пересиливает и отрывается от ощущения тепла и дома — оборачивается. На него пялится пара глаз. Тройка глаз… целый чертов муравейник из глаз! Он панике ищет в темноте безопасное неглазастое место, и его с ног до головы вдруг прощелкивает: распахивается гигантское глазное яблоко. Зрачок фокусируется ровно на нем, собственный правый глаз прожигает в ответ… Боруто пытается закричать, но в горле кончается воздух, а потом кончается горло, легкие и все остальное. Он приходит в себя в оглушительной белизне. Настолько дослепу чистой, что его самого-то в ней нет. Вместо тела — ошеломляющая легкость. Кажется, сами последние мысли вот-вот раздует, потому что им не за что закрепиться. Стирается все: расстояния, время, печать подчинения, воспоминания об отцовом плече, само его имя… В белизне вспыхивает ослепительно-алое пятно и раскрывается цветок сакуры. — Аматерасу. Сверху щедрыми водопадами бахаются столпы черного солнца. Схлестываются друг с другом, сплавляются в гигантский журчащий ручей, широкими взмахами огненных лезвий прорубают стерильную белизну. В пламени черноты проступают очертания человека: мужчина в плаще. У него в зрачке — красное и цветок сакуры. — Ты хорошо постарался, — говорит он. — Я… я? — Боруто вдруг осознает, что черное солнце Аматерасу высветило и его очертания. Вот они — пальцы, руки… он сам. Его мысли. — Имя? — А… — он торопливо кивает. — О… Я… Хью… нет… — что-то не то, человек спрашивает его настоящее имя. — Уз… — опять не то. — Просто Боруто, даттэбаса! — Хорошо. Последние остатки белизны лопаются под натиском черного жара. Глазное яблоко с влажным чавканьем распадается на куски. Глазастый муравейник неистовствует во тьме — зрачки вертятся, стреляют туда-сюда, вспыхивают. Боруто снова держится за отца, который, похоже, произошедшего в белизне не заметил. — Саске?! — орет тот. — Ты здесь како… Оживились не только глаза: тихо-тихо в темноте возникают чудовищно мощные силуэты, готовые уничтожить… — Уходим, — человек в плаще указывает на стынущий след трещины и одним взглядом разрывает ее в колодец портала. — А-а! Следом за Саске-саном отец заскакивает в портал и вместе с Боруто шлепается в болотное месиво. Посреди бело-зеленых корней уже не так жутко. Боруто выгребается из болота, лапает шкурку ствола, наслаждаясь ее материальностью, и сознает, что чертовски устал. Правый глаз все горит и горит, как ни закрывай… Словно нарочно хочет пережечь всю чакру, какая у него есть. — Пойдем-ка, — папаня цепляет его поперек живота и энергично тащит вверх по склону. Его дыхание тоже звучит устало. — Не переживай… Сакура-чан щас… глаз посмотрит. И голову… — Боруто! — навстречу бросается маманя. — Наруто-кун! У обрыва их поджидает большая компания. Тетя Сакура, первым добравшийся до вершины Саске-сан, Шиначику, связанная змеями Сумире, Сарада, Мицуки, куча жаб и жуткое змеевидное и растрепанное. Почему-то все эти люди, которых он раньше или не знал, или уж точно не хотел видеть, навевают пьянящее чувство уюта, и поэтому — и только поэтому — Боруто не очень достойно скручивается в комок, наслаждаясь касаниями маминой ладони. К черту… Разводы зеленой мед-чакры не гаснут даже за закрытыми веками. Боль, вгрызшаяся настолько глубоко, что стала привычной, утекает. Глаз больше не выжимает остатки сил. Боруто теперь видит с трудом, но полуслепота куда приятнее назойливой болезненной ясности. — Спасибо… — сипит он тете Сакуре сухим горлом. Впервые в жизни Боруто ей открывается, и она не кажется ужасной злой стервой, укравшей папаню. И папаня не кажется злым. Он вроде… вроде как хороший чувак. Даже если пытаться думать о нем плохо, уже не получится. Не после того, как он держал его в темноте. Боруто понимает, что при всем желании себе не поверит. — …как ты там появился-то, Саске?! — где-то сверху кудахчет отец. — Я ни черта не всекаю, даттэбайо! Что это было вообще? — Выполняю свою работу, — ровно отвечает Саске-сан, и Боруто ловит себя на мысли, что чертовски заворожен его глубоким чистым голосом — прохладным, как у Изао, только намного, намного, намного… лучше. — Моя работа, напомню, связана с измерениями Оцуцуки. Это ты, бестолочь, там оказался случайно. Я там закономерно. Тц. — Так это было измерение Оцуцуки?! — шепчет папаня. — То, глазастое?! — А-а. Это наблюдательный пост, с которого они считывают степень энергетической кривизны планет. Их предельное измерение. Я годами не мог его обнаружить. Оно слишком чистое. Оставалось ждать, что там кто-то появится. — …и появились мы? — Не «мы», — Саске-сан цыкает. — В чистой зоне всплыл один Боруто. Своим копошением сбил им настройки. Только из-за этого я смог обнаружить. — Но как… В другой раз, пожалуй, Боруто выдал бы что-то гордое, но сейчас ему важнее другое. Первое, что он спрашивает, когда мышцы лица снова двигаются, — это… — Почему ты бросил маманю, папань? Раз он в силах спросить подобное стыдное… в конце концов, это самое важное. Вдруг он все-таки умрет и не успеет узнать? — Боруто! — отец мягко теснит тетю Сакуру и нагибается к нему. — Ты что такое спрашиваешь?.. Боруто слишком измотан, чтоб ему стало по-настоящему неловко. — …не нужно тебе париться о таком, ты ж еще мелкий ребенок! Тебе нужно знать только то, что мы тебя очень любим, лады? И я… и маманя. — Скажи. Прошу, — Боруто жмурится и все-таки прячет глаза. — Это важно. Ты… ты не похож на мудилу, папань. — Я, — отец сглатывает. — Послушай, это долгая и не очень приятная история… Его перебивает тихий голосок мамы: — Боруто… это я его бросила. Не он — меня.