Посиделки на балконе с примесью ментола

Достоевский не был одним из тех людей, который мог бы позволить себе в свободное время уделять общению с какими-то знакомыми или соседями. Пожалуй, последнее, что он слышал о соседях, это было лишь то, что пару дней назад его сосед, пожилой мужчина со сложным японским именем, которое Фёдор никогда не мог выговорить, скончался. А жалко. Хороший был мужчина. Изредка, когда видел Фёдора, предлагал ему закурить, иногда мог дать ему упаковку конфет, которые ему приносила его внучка, отмазываясь от них тем, что у него диабет, конфеты не противопоказаны, но он просто не любил сладкое. («Тяжело быть диабетиком и не любить сладкое. Адское наказание.» — всегда думал Достоевский, рассматривая коробку шоколадных конфет). Так вроде он от этого диабета и умер, ночью, пока никто не знал. Печально. Случаются в жизни ужасные вещи. Фёдор, как не трудно было догадаться, не был японцем. Просто когда-то по приглашению своего друга приехал в Йокогаму. Грубо говоря понял, что влюбился в японский городок — вот и остался, снял себе квартирку, за которую платил гроши и почти не наслаждался видами, которые так его очаровали в первый день его приезда. А печально. Достоевский был хирургом. Грубо говоря, он жил на работе — его постоянно выдергивали с законных выходных, чтобы провести какую-то срочную операцию. Хоть не уходи с работы — Ей Богу. Но что можно было ожидать от города, в котором проживает три миллиона и семьсот тысяч, с хвостиком, людей? Зато платили хорошо. Заметно лучше, чем в России. Удивляло только то, что несмотря на то, что в Йокогаме, как и в любом японском городе — большинство людей работяги, но работать врачами соглашались не многие, хотя также было и в России. Наверное, это было единственное сходство его родины и необычной, во всех смыслах, Японии. Парень отпирает дверь ключом и едва войдя смотрит на часы. Почти три часа утра. Ему точно стоит взять отпуск за свой счет, пускай работает в местной больнице всего год. Но что поделать — из ближайших хирургов в пяти минутах ходьбы и двух минутах быстрого бега живет только один Фёдор. Он же сам говорил своему начальнику, что на него можно положиться в любое время дня и ночи — вот теперь и расплачивался за свои слова. Думать головой надо было, когда говорил это. Теперь его всегда так будут гонять. Но Фёдор, по своему обыкновению, жаловаться на это не будет — скорее из-за чувства неловкости, которое могло бы на него нахлынуть в тот момент. Скидывая обувь и кинув рабочую сумку куда-то в темноту коридора, он не снимает свой белый и теплый плащ. Зимы в Йокогаме не самые снежные, но достаточно холодные. Тем не менее, не снял он свой плащ только по причине того, что сейчас невыносимо сильно хотел закурить, а выходить на балкон в одном свитере и брюках было, как минимум, холодно. Достоевский достает пачку сигарет и зажигалку из внутреннего кармана, после чего достав одну, зажимает губами и поджигая, делает глубокую затяжку. Глотку невыносимо сильно обожгло и, если бы это не было так привычно, он бы, наверное, закашлялся. Однако, этого не произошло, Фёдор лишь выпустил облачко дыма и привалился к балконной оградке. Наверное, только после третей затяжки он заметил какое-то копошение на соседнем балконе, после чего как-то удивленно и лениво глянул туда. Почему-то он не ожидал увидеть там худого парня среднего роста. Незнакомец смотрел куда-то в противоположную от Фёдора сторону. Наверное, именно поэтому и не заметил курящего Достоевского. Наверное, это был новый сосед. Обычно на освободившиеся дешевые квартиры, так почти и в самым центре Йокогамы, молодые люди слетаются очень быстро, так что чужое присутствие перестало быть Фёдору удивительным уже где-то через три минуты за которые он, кстати говоря, сумел более детально рассмотреть, кажется, своего нового соседа. Несмотря на то, что парень (а именно такой вывод сделал Достоевский, потому что на зрелого мужчину он ну никак не походил) стоял, облокотившись на балконную оградку, отчетливо можно было рассмотреть то, как прямо он держит свою осанку и то, как он расправил плечи. Незнакомец был очень худым, благодаря чему можно было просмотреть некоторую угловатость его фигуры, а именно — бедер и плеч. Рыжие волосы, скорее всего, ранее завязанные в хвост, на данный момент расстелились на его лопатках. На данный момент, это было все, что мог в его фигуре рассмотреть Фёдор. Судя по всему, у него некоторый недовес. Это весь вывод, который сейчас мог сделать хирург — если бы юноша стоял к нему лицом, то он мог бы выдвинуть и другие доводы, но окрикивать незнакомца только ради этого Достоевский не собирался. Да и тем более у него не было желания сейчас общаться с кем-то, в три часа утра-то… Сделав последнюю затяжку, брюнет тушит бычок и кидает его в пепельницу. Может быть, представится возможность познакомиться с новым соседом, а может и нет. Тем не менее. Достоевский совершенно ни на что не рассчитывал, да и было ли на что? На данный момент единственной мыслью было лишь пойти и завалиться спать, пока он не упал и не растянулся на полу. Кинув плащ на кресло, а потом туда же отправив и серый свитер с брюками, брюнет залез под теплое одеяло, сразу же закрывая глаза. Веки жгло невыносимо, будто вместо капель для глаз ему закапали самый настоящий спирт (хотя сравнение, по мнению самого Достоевского было ужасным, ведь от этого запросто можно было сжечь роговицу глаза или вообще лишиться зрения, но, не суть, главное, что данное выражение прекрасно описывало состояние Фёдора на данный момент). Твердый матрас сразу же показался очень мягким, а жесткая подушка была мягче любого пуха. Сонное сознание сразу же откликнулось на приятные ощущения и уже через пару минут Достоевский забылся сладким сном.

***

Проснулся Фёдор поздно даже для самого себя, где-то в два часа дня. Не то, чтобы он выспался, вообще нет. Голова просто раскалывалась из-за чего повторно Достоевский уснуть не смог. Пока что с одеждой и душем было решено не морочиться — он просто накинул на почти обнаженное тело белый махровый халат, после чего подвязав тот пушистым ремнем поспешил на кухню, где выпил чашку кофе и пару таблеток обезболивающего. Наверное, впервые в жизни он подумал о том, что зря разошелся тогда с Агатой — сейчас она могла бы погладить его по голове и приготовить завтрак, причем очень вкусный. Но от одного воспоминания об этой женщине живот неприятно скрутило, будто он сейчас выпил чашку крысиного яда. Просидев на кухне еще около пяти минут, он таки поспешил в ванну, где отмокал примерно двадцать минут, пока вода не остыла. Привыкший торчать в ванне, до того, пока от воды не перестанет подниматься пар, Фёдор немного опечалился этим фактом. Тем не менее, чувствовал он себя сейчас куда лучше, чем прежде, это уж точно. Голова уже не болела, это радовало. Надев совершенно новый и теплый свитер и теплые штаны, даже несмотря на легкий снегопад, Достоевский сунулся на балкон. Курение его погубит, он понимал и не отрицал этого, но с собой ничего поделать не мог. Это не снимало стресс, это не помогало, просто являлось дурной привычкой, которую стоило бросить едва он только начал курить, но какое-то странное чувство, когда он затягивался, заставляло его браться за сигареты. Вроде как это называли наслаждением. Каково было удивление Достоевского, когда он снова увидел того вчерашнего незнакомца. Тем не менее, кажется он заметил Достоевского. Здороваться или что-то говорить вообще не спешил. В прочем, хирурга это тоже не очень-то волновало. Чаще от новых знакомств были только проблемы, так что не было точно также плохим и то, что никто из них на диалог не шел, каждый просто предпочитая молча изнурять сигаретным дымом легкие. И, кажется, мертвецкой тишиной довольствовались оба. Видимо, у нового соседа были совсем уж свои соображения, раз на новое знакомство он нарываться не спешил. Достоевского это правда радовало. Тем не менее, он смог за это время внимательно изучить профиль оппонента. У него были точеные скулы, это не очень кидалось в глаза, но при том хорошо сочеталось с острым овалом лица. Прямой нос и чуть вздернутый кончик, тонкие бледные губы, острый подбородок. Цвет глаз увидеть не получилось, а может он просто не смог его рассмотреть. Несмотря на то, что он мог различить черты лица соседа, зрением он особо не блистал. Но это не очень-то и беспокоило. Фёдору нравилось молчание. Нет, не так — ему нравилось молчать в компании кого-то, как бы странно то ни звучало. Вдали от родной страны, проживая в многоквартирном доме и работая с множеством врачей он чувствовал себя смертельно одиноким, общение с приятелями с глазу на глаз мог позволить себе очень редко, и то, не всегда ему была приятна их компания. А тут, с незнакомцем, чувствовалось некоторое табу. Странно, но брюнет испытывал неподдельное удовольствие от этого. Наверное, потому что это навевало чувство некоторой ностальгии из далекого подросткового возраста, когда он мог молча рассматривать высокие здания родного города вместе с Гоголем — на тот момент, единственным верным другом и товарищем, который всегда поддерживал идеи Достоевского. Стоило ли вообще рассказывать о том, как он поддержал идею забастовки в школьной столовой, когда им обоим было где-то пятнадцать или шестнадцать? Тем не менее, уже скоро Достоевского пробил озноб, именно поэтому докуривая ментоловую сигарету он кинул бычок в почти полную пепельницу и поспешил ретироваться в теплую комнату, при том плотно прикрыв за собой дверь, чтобы холод не пробрался в отопленное помещение. Только заболеть не хватало с такой-то чертовски неприятной работой. Это был бы самый настоящий провал. Хотя там можно было бы выбить себе больничный и спокойно отдыхать в компании со своими мыслями. Может быть, он мог бы даже поговорить с кем-нибудь. Позвонить Ивану. А может быть даже тому же самому Гоголю. С ним он не общался с тех пор, как уехал. Дела были, да и у друга проблемы тогда назревали. Что за проблемы — Фёдор не интересовался. По иронии, это было ему совсем не интересно.