Посиделки на балконе с примесью ментола

Дальнейшие встречи и молчаливые посиделки продолжались около недели. Фёдор не жаловался — как уже говорилось, ему нравилась молчаливая компания своего партнера. Молча, они не трогали друг друга, хотя ощущался немного иной настрой. Было как-то тоскливо. Но подобное поведение утоляло потребности обоих парней. — Ты сегодня вымотанный. — Рыжий незнакомец поворачивает голову, внимательно смотря на Достоевского. Это был первый раз, когда они разговаривали. Но они уже перешли на «ты». Молчание сближало лучше любых попыток общения. Впрочем, это молчание долго длиться не могло. Фёдор хорошо понимал, момент отсрочить не пытался, также, как и приблизить, если выражаться грубо — оставлял первый шаг на своего оппонента. Долго ждать он себя не заставил. Сегодня хирург не был против диалога, немного радуясь этому в душе, поскольку тоска по общению росла — но деваться было совершенно некуда, это печалило и напрягало, как бы еще не поехать на этом. — Работа, — вымученно улыбнулся Достоевский, а когда потряс пачку сигарет, то понял, что сигареты у него кончились. — А ты что тут в такое время делаешь? Давно хотел узнать об этом. Рыжий тихо посмеялся, доставая сигарету из пачки, а потом заметив, что его, грубо говоря, друг как-то печально уставился на свою пачку, после чего протянул сигареты тому. Тонкие узловатые пальцы ухватили одну. Благодарностью послужил привычный молчаливый кивок, которым они обменивались в последнее время, когда кто-то из них уходил со своего балкона. Это было некоторым «привет» и «прощай». — Режим сбит. — В некоторую отмазку произнес он и махнул рукой. — Просыпаюсь либо утром, либо в десять вечера. Как бы ни старался, не получается это исправить. Спать вообще не хочется. — Вот как, — лишь хмыкнув произносит брюнет, покрутив тонкую сигарету в пальцах и поднимая взгляд на рыжего. У него большие глаза. Ему очень шла эта черта лица. — Знаешь, я впервые удивился, когда после работы, в три часа утра увидел кого-то на балконе. В такое время все нормальные люди спят и все такое. Собеседник лишь кривовато улыбнулся, пожал хрупкими плечами и сделал очередную затяжку, после чего с долю секунды смотрел на Достоевского, будто пытался что-то в нем разглядеть. — Ну, а ты… кем работаешь? Ты ведь только пришел, или может я ошибаюсь? — После этих слов сосед выдыхает серую табачную дымку. Брюнет посмеивается, после чего делает первую затяжку. Каково было его удивление, когда он понял, что он курит такие же сигарету. Да Достоевский даже посмеялся бы! Только вот сил сейчас на смех не было вовсе. Ему хотелось отдохнуть. А еще он хотел поесть и поговорить с кем-нибудь. Хотел, одним словом, очень многого. — Да, все так, — Фёдор кивает. — Я действительно только что пришел с работы. Вон, гляди. Жестом руки он указывает на ту самую больницу, через две улицы. Идти было достаточно близко, как говорилось — пять минут ходьбы и две минуты быстрого бега. Фёдор на данный момент даже смотреть в сторону этого здания не хотел, он проторчал там примерно восемь часов из-за срочной операции. Хотя, срочность операции была действительно большой. Сейчас вины Достоевский не чувствовал, возможно осознание произошедшего придет к нему завтра утром, а может не придет вообще, но это не суть. — О, так ты у нас врач? — Да, я хирург. — Фёдор кивает на слова того. — Меня любят дергать по срочным операциям и все такое. Сегодня, например, я проторчал там восемь часов. Порой я ненавижу себя за то, что решил поступил на хирурга. Лучше бы был фармацевтом, сидел бы в уютном коллективе и все, никого не трогал, меня бы никто в любое время дня и ночи не дергал. Сегодня я еще лучше понял ошибку своего выбора. — Не хочу сыпать соль на рану, но что такого сегодня произошло? — Незнакомец смотрел с очевидным любопытством, и почему-то Фёдору нравилось это внимание к своей персоне, хотя он просто люто отрицал любые попытки признавать подобное. — Ну, в общем, — Достоевский повертел сигарету в пальцах, а потом в очередной раз затянулся. — Дернули меня в девять часов вечера сего… — он осекся. — Вчера. Вызов был очень срочный, делать нечего — я даже толком вещи взять не успел, так халат накинул, а на бегу уже куртку. Прибежал, кинул куртку куда-то и сразу в операционную. Надел перчатки и началось. Если кратко, какой-то бандит кинулся на девчонку, порезал ей шею ножом, не очень глубокий порез, все было бы нормально, если бы он не задел артерию. В общем, мы мотались около шести часов, пытались так. Пытались сяк. В конечном итоге девчонка умерла, мы ее спасти не смогли. Потом с полицией дела были. В общем, так часов восемь и провозились. Бывают же мудаки… Собеседник угрюмо молчал. Ну вот, своим рассказом Достоевский испортил всю атмосферу, молодец, Фёдор, молодец. — Это ужасно… — Наконец подал голос парень. — Ты так спокойно говоришь обо всем этом. За твою карьеру такое уже случалось? — Именно такое — нет, — он отрицательно покачал головой. — Да и просто смертей не было. Я видел несколько клинических смертей, но вот чтобы человек умер из-за меня — нет, такое действительно впервые. — «Из-за меня»? — Собеседник встрепетнулся, явно был недоволен. — Разве ты виноват в ее смерти? — Виноват. — Укоризненно протянул брюнет, выдыхая дымку. — Я не смог ее спасти. Какой врач я после этого? — Ты не смог ее спасти, но не ты ее пырнул, — Изъяснил свои доводы сосед, потушив окурок о дно пепельницы. — Твоей вины в этом нет. А того гада, я думаю, скоро поймают. Не мог же он напасть просто так, я ведь прав? — Насколько я знаю, он вроде украл у нее телефон или драгоценности, не помню точно. — Тем более. — Рыжий повернулся к хирургу. — Ты так серьезно рассуждаешь на эту тему. Я немного удивлен. — Моя мать умерла из-за похожего случая. — Заключил тот. После этих слов, он кивнул собеседнику на прощание и поспешил скрыться, пока Достоевский проводил его взглядом. Он ощутил себя невероятно неловко и плохо. Наверняка этому парню было неприятно вспоминать о подобном, разве не так? Когда-то Фёдор пережил смерть обоих своих родственников, его до сих пор пробивает холодный пот, а иногда глаза стоят на мокром месте, если ему стоит вспомнить это. Тогда он был совсем маленьким, вроде лет десять или девять было. Тогда он попал на воспитание своей бабушки, вот и все. Так и жил. Брюнет долго смотрел на закрывшуюся в соседнюю квартиру дверь, после чего точно также потушил окурок и едва вошел в теплую комнату, поняв, что его пробивает озноб и если он сейчас не завернется в несколько слоев одеяла, то точно замерзнет насмерть. Точно также, как и всегда он швыряет все свои вещи на кресло, а уже потом залезает под тяжелое одеяло, прикрывая глаза. Но вот теперь сон вообще не шел. Теперь его пробивало. Его убивала мысль о том, что у этой девушки тоже были родные, ей вроде всего двадцать было. Может быть, у нее уже даже ребенок был, может быть младшая сестра. Тяжело и больно было представить то, как ее родные узнают, что она больше никогда не придет домой после работы или занятий, что никогда не сядет с ними за один стол. Почему-то Фёдор вспомнил маленького себя, который остался один в квартире, совсем один, пока не пришла полиция и бабушка. А потом он представил рыжего мальчика с большими синими глаза, который понимает, что больше никогда не увидит свою маму. С синими глазами. Сейчас Фёдор понял, что наконец увидел, какого цвета глаза у его таинственного и ранее молчаливого соседа. Они синие.