Посиделки на балконе с примесью ментола

— Что с твоими руками? — Чуя кивает на пластыри, что были наклеена на пальцах Фёдора. Он помешкал, перед тем как ответить. Было немного неловко, он же не может сказать: «Я ужасно бесился, когда слышал, как ты и Дазай занимаетесь сексом, поэтому я начал кусать пальцы, чтобы отвлечь себя и не думать об убийстве. Как видишь — Дазая здесь нет, а значит, это мне не помогло». — Нервничал. — Соврал тот, после чего налил вина в бокал и сев на кресло, откинулся на спинку. — Вот и все, никакой мистики. Когда я был маленьким, то часто нервничал и боялся просто всего, поэтому я кусал ногти и кожу на пальцах. Бабушка за это била меня по рукам. Ну, тогда это помогло, а сейчас некому это делать. Но, не переживай, оно уже заживает, не думаю, что буду также нервничать как тогда. Накахара вопросительно склоняет голову набок, кажется, ощущая, что его парень ему что-то недоговаривает. Это немного настораживало. — Из-за чего ты нервничал? — Мы поставили табу на этой теме. — Коротко пресек Фёдор и отпил из бокала. Поняв, парень лишь вздохнул и отвернулся, чтобы зашторить занавески. Да, на теме смерти Дазая у них стояло негласное табу. Чуя не хотел говорить об этом, каждый раз начиная рыдать из-за этого, а у Достоевского просто не имелось желания вспоминать о нем. Раздражая просто своим существованием, он полез туда, куда не надо было. Все из-за этой его неприятной и раздражающей черты — владеть тем, чего ты желаешь больше всего. — Чуя? Ты плачешь? — Достоевский ставит бокал на кофейный столик, а потом подходит к парню, который завис возле занавесок. Руки обвили талию и прижали к себе. — Извини, мне не стоило напоминать тебе об этом. Это моя вина. — Нет, все в полном порядке, я просто… — Накахара смахивает слезы со своего лица и кладет свои руки, на руки Фёдора, откидывает голову, тем самым позволяя себе посмотреть в аметистовые глаза того. — Тебе говорили, что у тебя красивые глаза? Аметистовые… Достоевский улыбнулся. Было немного мило, что, Чуя решил сейчас сказать именно это. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке» — мысленно подметил брюнет, но на слова парня только покачал головой, все также улыбаясь. — До этого момента у меня не было человека, который мог бы мне сказать подобное, это уж точно. — Хирург посмеялся и поцеловал раскрасневшегося Накахару в лоб, после чего шумно вздохнул и зарылся носом в его волосы. С момента похорон Дазая прошло почти две недели. Сегодня уже новый год, еще пару часов и наступит. Не хотелось думать ни о чем. Хотелось просто наслаждаться моментом, не заглядывать через все пройденные муки и закрыть глаза на недавнюю попытку суицида Чуя. При одной мысли о том, что, если бы он задержался на пару минут и придя увидел бы повешенный труп, его пробивала дрожь. Но сейчас Чуя тут, с ним, несмотря на темно-фиолетовые гематомы на его шее, которые были усердно спрятаны при помощи горла водолазки. От неприятных мыслей Фёдор немного кривит губы и прижимает парня к себе, прикрывая глаза. Он не позволит Чуе что-то сделать с собой. Теперь Чуя только его и, никто не прикоснется к его сокровищу без спросу. Достоевский просто глотку за это перегрызет — попытайся какая-нибудь дрянь к нему полезть. Просто не позволит трогать его мальчика. От волос Накахары пахнет медом, это немного успокаивает и расслабляет. И ничего больше не надо для счастья — только объятья с Накахарой, да и только. Чуя осторожно поворачивается к Достоевскому, утыкается кончиком холодного носа в его шею и притягивает ближе к себе, целуя. Фёдор ощущает, как истома разливается по его телу. Накахара никогда не узнает о том, что произошло. Никогда не будет знать, Фёдор убережёт от этого. Пойдет на любые жертвы, даже на самые радикальные. Его мальчик просто не должен узнать о событиях того ужасного дня, это все просто ради его же безопасности. — Люблю тебя, малыш. И все плохое навсегда останется в прошлом году. Прямо как Осаму. Прямо как искусанные в кровь пальцы.