Посиделки на балконе с примесью ментола

Шел десятый час вечера. Сегодня Фёдор рассчитывал на то, что сможет лечь спать раньше и наконец проснуться без этих синяков под глазами и больной головы. Однако, прямо сейчас ему приходилось сидеть, поджав ноги под себя и прижавшись спиной к стене ощущая неприятную боль в районе сердца. Мысленно он даже окрестил это приходом тахикардией, а через несколько минут ком в глотке начинал душить, что хирург свою очередь оклеймил это самой настоящей асфлексией. Он не мог уснуть, вслушиваясь в скрип кровати за стеной и стоны Осаму и Чуи. Он никогда не следил за чьей-то жизнью настолько тщательно, и уж точно не кривился от боли в сердце, когда узнавал, что кто-то с кем-то переспал. Фёдор просто не понимал, к чему свелось то, что сосед его приручил. Желание быть всегда рядом и быть единственным, кто может себе позволить к нему прикасаться достигло отметки «ненормально». Осознание того, что за стеной кто-то прямо сейчас занимается сексом с твоим любимым человеком просто убивало. Брюнет даже не заметил того, как невольно у него проявилась старая забытая привычка, за которую бабушка била его по рукам. Он просто нервно кусал кожу вокруг ногтей и откусывал заусенцы, уже не сознавая того, что пальцы полностью измазались в крови. Странно, но сейчас он всерьез подумал о том, чтобы убить Осаму. Убить-убить-убить. Он хотел видеть труп Дазая, чтобы быть уверенным, что он больше не подойдет к его Чуе. Чтобы понимать, что никто не посмеет приблизиться ближе, чем дозволено и сделать то, из-за чего Достоевский просто руки оторвет, не скупясь на причинение большей боли. Да. Достоевский прямо сейчас понял, что он готов к этому шагу. Хирург решил убить патологоанатома. *** — Ох, ты уже здесь. Проходи, не стесняйся. — Фёдор чуть улыбнулся, пропуская высокого шатена в свою квартиру. Брюнет был уверен в своих действиях. Он был готов к тому, что решил совершить, точно готов, на все сто процентов. Он продумал свой план до деталей и теперь был уверен в том, что его ожидает только успех. Отступать он не мог. Не мог позволить себе подобное, хотя бы потому что такой как Осаму не достоин такого как Чуя. — Какой ты гостеприимный вдруг заделался. — Вешая плащ на вешалку и снимая обувь протянул коллега. — На тебя упало что-то тяжелое? — Скажешь тоже — Фёдор закатил глаза и без лишних слов прошел на кухню, лишь позвав кареглазого жестом. Уже через минуту он зашел в кухню, где, открыв бутылку саке, Достоевский не спеша разлил то по стаканам. Осаму ухмыляется, после чего присаживается за стол. У него было хорошее настроение, а стало еще лучше. Фёдор приглашал его к себе очень редко, что уж говорить о выпивке — сама редкость. — Как у тебя дела на личном фронте? — Внезапно произносит шатен, на что хирург вздрагивает и взяв свое саке, покрутил стакан в руке. — Да ничего так. Положил глаз на кое-кого. А на твоем? Вижу, что между тобой и Чуей что-то есть? Все время такие счастливые. — «Что меня выворачивает наизнанку от этого» — мысленно заканчивает он свои слова, однако, спешит улыбнуться. Шатен словно просиял. Отпил немного саке и сложив руки на столе растянулся в довольной улыбке, будто прямо сейчас стал самым счастливым человеком на всем белом свете, хотя от части оно так и было. — Ну, да. Можно и, так сказать. — Он посмеялся. — Чуя просто чудо. А в постели самая настоящая мечта извращенца. Никогда не думал, что парень может удовлетворять лучше девушки, но теперь осознал, что это так. Фёдору показалось, что у него задергался глаз. Хотелось прямо сейчас задушить Осаму, однако, он снова упер взгляд в стакан, все с той же блаженной улыбкой. — Ясно все, ясно. Я не удивлен. Чуя действительно чудо. Я в смысле, он гостеприимный и очень общительный. Милый парень в общем. Счастлив за вас. — Брюнет поставил свое саке на тумбочку и облокотился на нее. — Спасибо, спасибо, так ему и передам. — Дазай делает еще один глоток, только более глубокий. Достоевскому первое время было достаточно скучно. Он совершенно не пил и, кажется, уже изрядно подвыпивший коллега этого не замечал. У него заплетался язык, и он травил глупые шуточки. Фёдор понял, что лучше всего начать именно сейчас, а дальше дело остается за малым. Машина — легенда и хорошее алиби в лице соседки, которой он обещал сегодня помочь. Все продумано, остается только воплотить, главное — чтобы Дазай не сопротивлялся особо сильно, иначе кое-кому несдобровать. — А я вижу, что в последнее время ты напряжен. — Будто желая позаботиться о нем, промурлыкал Фёдор, обходя и начиная медленно массажировать плечи. — Тебе следует больше отдыхать, а то осанку себе попортишь. Расслабься, хорошо? Шатен буквально простонал от действий брюнета. Приятным было то, как он водил своими ладонями по плечам, сжимал и массажировал их. Давно не делали ему массаж, он уж и позабыл о том, что это вообще такое. Послушно расслабившись, он склонил голову. — Тебе говорили, что ты хорошо делаешь массаж? — Дазай улыбнулся. — Думаю, я бы записывался к тебе, если бы ты был массажистом. — Это так мило с твоей стороны. — Руки незаметно поднялись к шее, от чего Осаму почувствовал приятную дрожь по всему телу и понурил плечи, полностью отдавая себя блаженным ощущениям. Фёдор в свою очередь подбирал момент, в который Дазай точно не будет ожидать попытки убийства. И он уже настал. Ладонь соскользнула по скуле, в каком-то ласковом жесте внимания, от которого Осаму, кажется, растаял. Однако, прореагировать он не успел — рука резко схватила подбородок и со всей силы повернула в сторону, после чего раздался едва слышимый хруст и отпустив его, бездыханное тело упало на стол. Ну вот и половина дела сделана. Осталось избавиться от улик. *** — Благодарю за показания, Господин Достоевский. Извините, что выдернули вас из дома в такую рань. — Все в полном порядке, это ваша работа, я все понимаю, офицер. — С этими словами, Фёдор покидает комнату допроса. На него не думал совершенно никто, даже несмотря на то, что последним Осаму видел именно он, чего, кстати, Фёдор не отрицал. Ну выпили они, да. Ну довез он пьяного друга домой. А тот и повесился в пьяном угаре. Причем удачно, почти не мучался — сломал шею и дело с концом. Никто ведь не может знать наверняка о том, что в голове человека. Достоевский видел то, как сидя возле допросной, Накахара обливался слезами. Видел, и ничего не мог сделать. Со временем все наладится, Чуя. Со временем ты поймешь, что так было лучше для всех. Даже несмотря на то, что ты никогда не узнаешь истинную причину смерти Дазая. Ты все равно забудешь о нем, ты все равно будешь счастлив. Хирург садится рядом. Парень в свою очередь поворачивает голову, стараясь вытереть горячие слезы. Ничего не произносит и просто очень крепко обнимает Фёдора. А тому и в счастье. Снова это ноющее и приятное ощущение тепла. Ладонь гладит Накахару по волосам, в то время как вторая рука обнимает заплаканного юношу. — Тише, Чуя, тише. Никто не виноват в этом. Дазай уже давно хотел это сделать. Ты не должен плакать. — Чуть отстраняясь, он берет лицо того в свои ладони, парень все никак не хотел успокаиваться. — Он не подумал о тебе, верно? Не стоит плакать о том, кто не думает о своих любимых. Но он всегда будет здесь, в твоем сердце. Я никогда не оставлю тебя, ведь я понимаю, как тебе сейчас плохо и больно. — Фёдор, я ничего не понимаю… — Ладони Накахары легли поверх руки Достоевского, сжимая те. — Почему он это сделал? Все же было хорошо. Я не могу понять почему. Теперь у меня никого нет. Я будто потерял самого себя и… — Спокойно. — Брюнет коснулся своим лбом лба Чуи. — Спокойно. Я рядом, слышишь? Ты всегда будешь для меня любимым, и я никогда не сделаю то, что сделал Дазай, понял? Пойдем. Тебе надо отдохнуть. — Любимым?.. — Чуя удивленно посмотрел на него, заплаканное лицо было как никогда красиво. — Фёдор, что ты говоришь? — Чуя, — Хирург спешит сжать ладони парня в своих руках, несколько грустная улыбка озаряла его лицо. — Я не мог тебе этого сказать, но да, все так. Я действительно люблю тебя. Ты не обязан отвечать мне взаимностью, просто знай, что я всегда буду рядом. «Всегда буду рядом» — Фёдор никогда не врал тем, кто ему дорог. Не врет и сейчас, он будет стараться ради того, чтобы Чуя ни в чем не нуждался. Все будет хорошо, все кто не нужен будут забыты.