Розы для короля

      Столица великой, неделимой и непобедимой Лагоссы, славная Каверия, нежилась в полуденном зное, как большая рыжая кошка. Подставляла жарким лучам спину — красную черепицу крыш, стены из белого песчаника. Сверкала зелеными глазами двух заливов, между которыми стоял уже четыре столетия королевский замок, ныне именуемый «Старым», поскольку на холме, возле города все строился и строился «Новый», уже лет двадцать как строился, ну, да и бог с ним. Ну а дальше уже, насколько хватало взгляда, стелился шелк моря, сверкающего, коварного, то несущего к Каверии корабли, груженные товарами со всех концов света, то разбивающие ни в чем не повинные суда о скалы. Когда-то его хозяева и жили тем, что приносил шторм, грабили суда, потерпевшие бедствие, оставшихся в живых продавали в рабство, ну, или освобождали за выкуп. На том и разбогатели. Но потом, конечно, остепенились. Дикие времена были, дикие. Но и сейчас, если подумать, не лучше.       Ветер с моря задувал в распахнутое настежь окно. Король Стефан кинул неприязненный взгляд на аккуратную стопку бумаг, ожидающих его подписи, втайне мечтая, чтобы ветер взял их, подхватил и развеял над волнами и скалами. На вспотевший лоб упала белокурая прядь. Жарко. Особенно жарко было в наглухо застегнутом (ибо королевское достоинство), черном (ибо траур) камзоле. Хотелось бросить все, и сбежать. Пройтись на ялике под парусом, смыть ветром и морской соленой водой все неудовольствие и раздражение. Или уйти в фехтовальную залу, и изнурять себя контрами, пока в голове не останется ни одной мысли, зато руки и ноги нальются гудящей, приятной тяжестью. Но молодой король, сидящий на троне без году неделя, еще не относивший траур по почившему в бозе отцу, не имеет права выказывать неудовольствие тем, что вынужден с раннего утра заниматься государственными делами. Нет, он должен относиться к ним со всем вниманием, и разобрать каждое, каким бы незначительным оно ни казалось. Стефан в досаде дернул кружевной манжет, но стоически вперил глаза в бумагу, исписанную убористым почерком секретаря. Из молодого короля притворщик был плохой. Не то, что из главного королевского магистра, этого лицемерного хорька, ожидающего рескрипта государя, на гладком, значительном лице которого читалось только всемерная любовь к молодому монарху. Точно такую же любовь к монарху, только прежнему, Стефан читал на этом лице последние семь лет, каждый божий день. Можно было смело сказать, что менялись времена года, сменялись короли, но не выражение на физиономии энна Эйлика Россе. Оно оставалось неизменным, как величие Лагоссы, и, скорее всего, таковым останется до гроба.       Стефан получил магистра в наследство от прежнего царствования. Отец не доверял энну Россе, но ценил его. Магистр обладал незаурядным талантом вникать во все и сразу, а так же делать деньги практически из воздуха, виртуозно придумывая и вводя новые налоги. Молодой король не доверял и не ценил, но поделать ничего не мог, приходилось терпеть, ибо четырнадцатая таблица Каверийского Права гласила: «В течение года после коронации новый государь не имеет права менять магистров, коннетаблей, исповедников и прочих иных важных лиц». Вот так-то, государь. Не имеешь, даже если очень хочется.       — Что это, энн магистр? — нахмурившись, спросил Стефан, когда ему, наконец, удалось продраться сквозь хитросплетения казенного языка.       Энн магистр, он же лицемерный хорек, откашлялся и поклонился, обдав короля запахом сладчайших духов, исходившим от плоеного кружевного воротника и траурного лилового камзола.       — Это, Ваше величество, прошение от герцога Ренарда Арниери, брата энны Нианы, нашей возлюбленной королевы.       Еще один поклон в сторону окна, где в нише за вышиванием сидела королева, которая, хмыкнул Стефан, надо же, какое совпадение, именно сегодня решила заняться рукоделием там, где решаются государственные дела, будто своих покоев ей мало. И до сего момента, кстати сказать, сидела тише воды, ниже травы, а тут, смотри-ка, встрепенулась.       — Поскольку в этом году истекает установленный законом срок, энн Ренард нижайше просит назначить его тенетатом силезианских копий вместо графини Регины Оддиго. Король с трудом сохранил каменное выражение лица. Нижайше, ну да, конечно. Верим. Более невыносимого, надменного поганца, чем герцог Ренард, и представить себе было затруднительно. Горд, дерзок и заносчив. И, кстати, трудно себе представить более красивую женщину, чем рыжеволосая графиня Регина, приходившуюся королю родной теткой. Правда, столь близкое родство в королевской семье не предполагало между теткой и племянником каких-то нежных чувств. Но и неприязни к графине молодой король не испытывал, в отличие, допустим, от богоданной супруги и ее брата, которые тоже приходились ему близкими родичами. Но как говорят? С такой родней врагов не надо? Стефан неприязненно покосился на супругу, чей хрупкий стан и бледное лицо не вызывали в нем никаких желаний, кроме желания оказаться где-нибудь подальше от супружеского ложа. К сожалению, покойный король, заботливый батюшка, договариваясь об этом браке, менее всего брал в расчет желания сына. Батюшка теперь в могиле, а Стефан живи и мучайся. Как каторжник на тех самых силезианских копях. Взглядом молодой король (совсем молодой, и двадцати трех лет еще не миновало, как появился Его величество на свет) нашел на карте, лежащей тут же, на столе, Силезию, словно обдумывая прошение.       Была когда-то в незапамятные времена Силезия обычным городком, вполне себе тихим, довольно богобоязненным. Жители ее платили налоги в королевскую казну, мужья поколачивали жен, жены изменяли мужьям, по шестым дням все вместе ходили в церковь, молились Спасителю. Словом, все как у людей. Стоял городок у подножия Амадианских гор, на берегу озера, и стоял бы себе до сих пор, пока не обнаружил один рыбак в этом озере залежи редчайших самоцветов, за что, наверное, теперь был многими проклинаем. Илиас Посмертный, приходившийся нынешнему королю родным дедушкой, быстро объявил это озеро и все его содержимое собственностью короны. Для разработки копий согнали каторжников, и прости, прощай благонравная, тихая жизнь Силезии. Стала она адом на земле и неиссякаемым источником богатства. Отцу Стефана, Эйнару I, некогда было управлять каторгой-копями, вот он и придумал назначать тенетатов, сиречь, управляющих, из знатных семей. Те, вступая в должность, платили немаленькую сумму в казну. От всей выручки большая часть шла туда же, а часть — в сундуки тенетата. Место было до того хлебным, что господа придворные готовы были глотки друг другу рвать, только бы получить от короля эту должность, и не смущало их, что из десяти каторжников, отправленных в Силезию летом, хорошо если двое до зимы доживали.       Словно почувствовав колебания мужа, королева решительно воткнула иглу в размеченное полотно, и отложила пяльцы. Солнце подсвечивало витраж, украшавший высокое, стрельчатое окно, и большое вишневое пятно легло на щеку молодой женщины, а желтое на левый рукав и подол юбки.       — Ваше величество, мой любимый супруг, я присоединяю свой голос к прошению брата!       Белокурые косы упали на худенькие плечи, когда Ниана Арниери склонилась перед мужем в чинном поклоне, но губы на постном личике были решительно сжаты. Королева собиралась упереться, и стоять на своем.       Не выйдет. Как раз сегодня король был намерен дать жене отпор. По многим причинам, но главная была в том, что Ниана его просто-напросто раздражала. Злила. Выводила из себя. Голосом, взглядом, запахом белой розы, исходившим от ее одежд. Иногда Стефану было стыдно за эти не слишком-то достойные короля и мужа чувства, но по большей части все же нет.       — Видите ли, в чем дело, моя любимая супруга, — протянул он в тон жене. — Графиня Оддиго вот уже четыре года прекрасно выполняет обязанности тенетата силезианских копий, и я не вижу причин менять должностное лицо вам в угоду.       — Но, муж мой…       Не смотря на предостерегающий взгляд магистра, королева Ниана не смогла вовремя закрыть рот, за что и была тут же наказана гневной отповедью.       — Никаких «но», моя энна, не считайте меня дураком. Когда тенетатом был ваш покойный батюшка, огромная часть доходов от силезианских копий куда-то уплывала. Не вам ли на приданое? А когда мой отец решил разобраться с этим, то, как я припоминаю, на каторге сразу случился пожар, и все приходно-расходные книги сгорели. Удивительно удобная случайность! Думаю, ваш брат, если назначить его на это место, продолжит славную семейную традицию обогащения за счет короны. А графиней я доволен. Она честно и благонравно выполняет свои обязательства перед королями Лагоссы.       — Сир, прошу меня простить, но силезианские копи делают графиню Регину Оддиго весьма состоятельной, я бы сказал, весьма богатой дамой. А где богатство, там и власть, так не лучше ли, чтобы эта власть принадлежала брату вашей возлюбленной супруги? Тем самым, вы обезопасите себя…       Это уже, разумеется, открыл рот Эйлик Россе. Сговорились они, что ли?       Предупреждая раздражение короля, магистр поспешно добавил:       — К тому же, нам постоянно докладывают о беспорядках в Силезии. Если беспорядки перейдут в мятеж, справится ли с этим графиня Регина? Энн Ренард подойдет для этого дела куда лучше!       Стефан нахмурился. Беспорядки. При его отце беспорядков не было, вернее, все они подавлялись в самом зародыше безжалостной рукой отца Нианы, Эара Арниери, Кровавого герцога. Если таковые появились, значит, молодого короля считают слабым и неспособным навести порядок. В этом случае, конечно, самым простым, и, наверное, верным решением, было бы отправить туда энна Ренарда. Милейший родич с младых ногтей помогал отцу жечь и вешать, так, наверное, и сейчас не забыл, как это делается. Вот только согласиться на это, значило бы уступить магистру и жене. Нет, на это Стефан пойти не мог.       — Я так решил, и так будет, — провозгласил король, отметая все возражения, и одним взмахом пера ставя на прошении свой рескрипт «отказано».       И небрежно добавил:       — Я пошлю в Силезию сотню всадников и две сотни аркебуз. Этого будет достаточно. Графиня Регина женщина смелая, настоящая Оддиго. Она справится. Отрадно, что к ее смелости добавлена еще и красота, и ум, и преданность короне. Я думаю, нужно пригласить ее ко двору, дабы публично выразить графине наше монаршее удовлетворение.       К величайшему наслаждению короля, его выпад попал в цель, и Ниана вспыхнула до корней волос.       — Она совершенно непристойна. Знаете, какие про нее ходят слухи? Что она ведьма! Если бы она не была Оддиго, Церковь бы давно сожгла ее на костре, если не за колдовство, так за распутство.       Стефан от души расхохотался.       — И вы верите этим детским сказкам? Ведьма! А в морских гвельфов вы тоже верите, энна Ниана? А в маленький народец, живущий под землей? Очаровательно, право слово… Магистр, что там у нас еще? Давайте вернемся к делам, пока энна Ниана не припомнила еще какие истории, достойные прислуги, а не королевы.       После этой короткой стычки Стефан почувствовал себя намного лучше. Когда он был наследником, им управлял отец. Жестко, бескомпромиссно, не считаясь с мыслями и желаниями сына, к которому относился, как к завоеванной провинции. То есть подавлял любое проявление собственной воли. Когда Стефан отказался жениться на Ниане Арниери, бледной моли, которую с детства не выносил, его возлюбленную, простую девушку, жизнерадостную и красивую, как майский день, убили. Урок был жестоким, и Стефан женился на дочери Кровавого герцога, а потом стал королем, но так и не понял, зачем нужно было проливать кровь Мораг. Но зато теперь он понял, что Ниана вознамерилась не только называться его женой, но и править, при поддержке, разумеется, своего брата, энна Ренарда, а еще магистра Россе, и, наверное, иных лиц, имен которых он пока еще не знает. Ну, так этому не бывать.       — На этом все на сегодня, сир. Да, Ваше величество, экселенц Линдих Авелве, духовный отец Каверии и униат нашей Святой церкви, уведомляет вас о том, что третьего дня на главной площади будет праведно аутодафе над двумя обнаруженными последователями ефосианской ереси. Оные последователи подлежат публичному посрамлению, а потом будут сожжены вместе с еретическими книгами, запрещенными к хранению и найденными при них.       Король заметил, как Ниана сотворила перед собой круг, знак Спасителя, торжественно и набожно. Ну, еще бы. Верная дочь церкви, исповедующаяся униату за каждый свой вздох.       — Экселенц Линдих вправе поступать с заблудшими душами как сочтет нужным и как велит Святая церковь, — сухо признал он очевидное.       Любопытно, случайно ли магистр приберег под конец такую новость, которая словно должна была напомнить королю, что есть силы, с которыми ему пока не тягаться, к примеру, экселенц Линдих? Не может быть, чтобы не специально. Уходить с чувством поражения Стефан не хотел, поэтому уже у дверей бросил повелительно:       — Так не забудьте послать графине приглашение ко двору! Я желаю видеть ее в ближайшее же время. Да, и если королева так боится ведьм, то может оставаться на время праздников, которые мы устроим в честь нашей тетки, в своих покоях.       Уже с победной улыбкой Стефан II Андтард степенно вышел из совещательной залы, и остановился у мраморных перил, прислушиваясь к голосам и звукам шагов. Внизу разводили караул. Стройной двойной шеренгой шел почетный первый пелотон Личной гвардии Его величества. Золотой гвардии, как ее уже прозвали за алые с золотом нашивкам на камзолах, придуманными Стефаном в противовес голубым гвардейским мундирам. Серебро на галунах гвардейцев позволялось только военным чинам не ниже капитана, но капитаном гвардии мог стать любой, при должной выслуге и храбрости, хоть бывший рыбак, хоть виноградарь. А в Личной гвардии состояли только молодые дворяне. Чистокровные. Дерзкие. Голодные до драк, славы и привилегий. Стефан очень гордился этим своим нововведением, первым, которое он предпринял, став королем. При его покойном батюшке, короле Эйнаре I ни о какой Личной гвардии и не слышали, обычным гвардейцам доверялась охрана семьи короля, его замков, его подданных и его казны. Мысль о том, чтобы создать сплоченную маленькую армию, преданную только ему, Стефану, подал Ориус Орберт, друг детства. Аристократия Лагоссы приняла нововведение с энтузиазмом, поскольку это возвращало ей, пусть и частично, привелегии, утрачиваемые при растущем влиянии церкви и богатеющего третьего сословия. В столицу тут же потянулся поток молодых дворян, бедных, но имеющих в седельных сумках грамоты, подтверждающие благородной происхождение до пятого колена включительно. Ориус и возглавил Личную гвардию, и он же сейчас командовал там, внизу, куда король торопливо спускался, чувствуя, как с каждым шагом по старым ступеням ему становилось легче дышать.                                     ***       Магистр согнулся в изящном поклоне вслед стремительно удаляющейся королевской спине, и разогнулся, только когда стихли шаги государя, хотя в его-то годы это было не так уж легко. Справедливости ради надо сказать, что в его годы уже все нелегко, но он еще полон сил, спасибо старой закалке и личному лекарю, поившему хозяина настоем из каких-то варварских трав. Что за травы, энн магистр не знал и знать не хотел, однако же, результатом был весьма доволен. Хочешь сохранить свое место, будь всегда рядом с королем. А попробуй, успей за этим юнцом, который ест на ходу и спит вполглаза, и все норовит удрать помахать шпагой или на охоту. Эх, молодость, молодость. Вздохнув еще раз о молодости, Эйлик Россе поклонился Ниане Арниери.       — У энны королевы будут для меня какие-то распоряжения?       Ниана покачала головой. Магистр, опытный в таких делах, отметил, что она выглядит расстроенной. Весьма расстроенной. Нелегко складывалась семейная жизнь для Нианы Арниери, об этом все знали. Кто-то жалел ее, кто-то смеялся за спиной. Чужая беда всегда повод для жестоких насмешек. Бедняжка. Эйлик Россе сочувственно вздохнул. Он всегда готов был посочувствовать юным, прелестным, беспомощным созданиям. На одной такой даже женился. Но дочь Эара Арниери, Кровавого герцога была на высоте, справившись с собой, и нашла в себе силы улыбнуться, от чего на сердце у магистра сразу приятно потеплело. Ценил он женские улыбки, ценил. Но у всех свои грешки, и нет безгрешных кроме Спасителя, ибо слаба плоть.       — Нет, энн магистр, благодарю вас. Но, может быть, вы окажете мне услугу, — королева замялась, опустив очи долу.       — Говорите, прошу вас.       Жестом очаровательно-робким, как показалось Эйлику Россе, королева протянула рукоделие.       — Я бы хотела украсить этой вышивкой парадный камзол Его величества, что вы о ней скажете?       В вышивке энн магистр понимал немногим больше, чем, скажем, в репе. Но как отказать? К тому же, это давало ему повод встать совсем близко к королеве и полюбоваться, как вьются на нежнейшей, почти прозрачной шее светлые пряди.       Он взял пяльцы, делая вид, что внимательно разглядывает хитрый узор, свитый из золотых и красных шелковых нитей, унизанный золотыми же бусинами. Спаситель, помилуй, что это? Цветок или фрукт, зверь, или, может быть, жук какой-то? Скорее цветок, всем известно, что дамы питают особенную любовь к цветам, но тогда зачем ему крылья? Или это лапы? Или все же листья? Магистр повертел пяльцы, одобрительно кивая, и досадливо поморщился. Серебряная игла, воткнутая в полотно, больно уколола палец, пришлось стереть каплю крови, чтобы не испачкать труды королевы.       — Прекрасная работа, моя энна. Необыкновенная. Уверен, Его величество будет счастлив, — принужденно улыбнулся он Ниане Арниери, возвращая ее хозяйство.       Благодарно просияв, Ниана собрала рукоделие, присела перед канцлером в учтивом поклоне и выпорхнула за дверь.       Магистр Россе проводил ее взглядом, и, даже когда остался в одиночестве не позволил теплой отеческой улыбке сползти с лица.       — Проклятущая жара, прости, Спаситель, — пробормотал он, вытирая лицо платком. Королева, конечно, глупышка, но королеву стоило и пожалеть. Не сама же она придумала такое, просить за брата, наверняка герцог Ренард подучил, от того все станется. Нет, не то, чтобы магистр считал королеву совершенной дурой, как многие, просто она всю жизнь находилась в тени отца, потом брата, а теперь вот, мужа. Хотя, надо признать, молодой король был не прав, не уделяя жене должного внимания. В Ниане была своя неброская прелесть, чистая, непорочная. Эта высокая грудь, изумительно стройный стан, белая кожа. Канцлер оборвал свои мысли, далекие от благопристойности. Возраст не тот, сударь, грудью любоваться, и положение не то, при учете, что грудь эта принадлежит королеве. Грудь, да… Магистр потер рукой висок. Голова неприятно кружилась. Вечером, наверное, будет гроза. Собственно, его нынешняя королева Лагоссы более чем устраивала. Ниана всегда спрашивала его совета относительно дворцовых дел и всяких глупых хозяйственных мелочей, а что самое приятное, смотрела на него восхищенно и застенчиво. Хорошая девочка, хорошая. Жаль, детей у королевской четы все нет. При дворе уже ходили разговоры, что король с ней непременно разведется. Обидно будет, если так и случится, с другой стороны, королеву можно будет и подержать. За определенную благодарность с ее стороны. Всегда найдутся те, кто закричит о неприкосновенности брака, освященного Спасителем. Хотя бы тот же экселенц Линдих Авеле. Магистр собрал со стола подписанные бумаги. Наверное, стоило сегодня пораньше вернуться домой. Для человека, чья жена молода и красива, он непростительно много времени проводит во дворце, служа королю.                                     ***       — Да здравствует король, — дружно проорали двадцать молодых дворянских глоток. Лучшие из лучших Лагоссы. Вторая и Третья кровь, подтвержденная всеми возможными грамотами. Многие — дальняя и не слишком дальняя родня Первой крови, Андтардов, Арниери, Авеле. И, куда без них, Четвертых с Краю, Оддиго. Король торжественно отсалютовал своим гвардейцам шпагой, чувствуя, что счастлив. Это напоминало детские игры в войну, но теперь все было по-настоящему.       — Есть ли у вас жалобы или просьбы, господа, — степенно осведомился он, как всегда делал его отец перед строем.       У «серых» гвардейцев таковые всегда находились. Проворовавшийся лейтенант, дурная пища, плохие лошади, отсыревший порох, задержка жалования, обо всем этом тут же без страха сообщалось королю. У «золотой» гвардии жалоб не было. Стефан считал, что именно в этом разница между благородной кровью и простолюдинами. В умении владеть собой. В умении служить королю, невзирая на трудности. Не жаловаться, не просить. Превыше всего ценить честь служить королю и свою дворянскую гордость. Гордости Личной гвардии Его величества было не занимать, и только вчера магистр намекал королю, что надо бы приструнить молодых дворян, задирающих по кабакам «серых», имеющих наглость утверждать, что вот отец нынешнего короля был настоящим королем, а нынешний король так, на половину король. И из-за этого дуэли, видите ли, стали в Каверии делом обыденным, не смотря на недовольство Церкви. Ай-ай-ай! Король для вида согласился, на деле же пришел в восторг.       — Хорошо, господа! Я доволен вами. Капитан, вы мне нужны.       Ориус Орберт по-военному четко поклонился, щелкнув каблуками. На лоб упала смоляная прядь вьющихся волос. Темные глаза блестели весело и азартно.       — Гвардейцы, на караул! Лейтенант!       — Я!       — За главного!       — Жизнь за короля!       Чеканные шаги на каменных плитах, удаляющиеся спины, прямые и гордые, затем мелькнуло золото шитья в полумраке арочного перехода, а чуть погодя затихло и эхо.       Король и его единственный друг остались вдвоем.       — Они вас любят, — лукаво усмехнулся капитан Личной гвардии.       Военный мундир шел барону Орберту чрезвычайно, к тайной зависти Его величества, которому придворные дирекции предписывали рядиться в светское платье, за исключением военного времени. Но войн в Лагоссе уже давно не было. К большому сожалению некоторых.       — Да ладно тебе, Ориус, я их король, они просто выполняют свой долг.       Стефан, смутившись, взъерошил волосы, стриженные коротко, вопреки столичной моде на длинные, завитые локоны. Хотя, те из придворных, что поумнее, уже начали причесываться под стать государю, и неодобрительно поглядывать на щеголей вроде того же энна Ренарда, распускавших волосы словно юные девы на выданье.       Слова Ориуса были приятны, очень приятны. Каждый хочет, чтобы его любили, и короли в этом ничем не отличаются от своего последнего поданного. Любви Стефану, кстати сказать, досталось в этой жизни не так, чтобы много. Матушка умерла родами, отец с пеленок воспитывал из него будущего короля, вернее, предоставил его воспитание лучшим учителям, сам же только время от времени удостаивал Стефана инспекциями. По результатам же оных либо награждал, либо наказывал. Чаще, правда, наказывал.       — Одно другому не мешает, — смешливый взгляд Ориуса стал серьезным. — Мой брат говорит, что когда любят, то служат лучше, чем когда боятся. Вот вашего отца боялись.       — Мы не должны так говорить, — мягко перебил Стефан друга детства и поверенного взрослых надежд.       — Не должны, — легко согласился барон Орберт. — Да, энн коннетабль просил узнать, не поужинает ли у нас нынче, Ваше величество? Или вы останетесь с королевой? Мы давно не сидели за одним столом. А раньше… вы помните?       Стефан хорошо помнил то, что было раньше, и тут же представил себе ужин в обществе жены. Сначала Ниана будет долго молиться перед едой, а потом ковыряться в тарелке с таким видом, будто там дождевые черви, а не труды королевских поваров. Ну и, конечно, она опять заговорит с ним о прошении брата. Король уже достаточно знал свою тихоню супругу, чтобы представить себе, как пойдет разговор. Сперва она напомнит ему о том, как много сделала ее семья для королей Лагоссы, повторит давно известную истину, что когда-то Арниери и Авеле отказались от притязаний на трон в пользу Андтардов, имея с ними, по сути, равные права. Затем будет рассуждать о том, что неблагодарность это грех, так же как несправедливость. И разумеется, под эти проповеди у Стефана кусок в горло не полезет. Нет уж, милая супруга, обойдетесь. Поужинаете в одиночестве, вам не привыкать.       — Конечно, Ориус, я буду только рад, — сердечно ответил Его величество, и барон Орберт поспешил отдать распоряжение о выезде.       День был торговый, и лавки почтенных гешефтмахеров, закрывшиеся в самую жару, к вечеру открывались вновь, и уже сияли огнями до самой полуночи. А те заведения, где можно было поесть вкусно и выпить недорого и вовсе до утра могли двери не запирать. Но если в Нижнем городе гуляли моряки, подмастерья и простой люд, то на площадь, поближе к фонтану Трех королев, дарящему приятную прохладу, стягивалась публика почище, побогаче, которая знает, как должно себя вести, даже когда с небольшим эскортом из замка выезжает король. В таком разе нужно было ни в коем случае не демонстрировать плебейского любопытства, не кидаться под копыта монаршего жеребца, не выкрикивать всякие благоглупости, а сдержанно и почтительно поклонившись, пожелать негромко Его величеству королю Стефану долгих лет жизни.       Тем удивительнее было вдруг услышать на площади истошные крики:       — Слушайте, слушайте! Грядут последние времена! Оживет Зверь-Жнец, и изольются на нас неисчислимые потоки бедствий. И возляжет король с тремя королевами! И будут сказаны три проклятия, и будут сорваны три печати! И придет Он, Проклятый, рожденный женщиной, но отринутый небом.       Золотая гвардия сплотилась вокруг короля, всем видом выражая готовность защитить его от любых бедствий и проклятий. Но несчастный, так открыто выкрикивающий при всем честном народе отрывок из запретной «Книги Пришествия» величайшего еретика и нечестивца Ефосиана, мог, пожалуй, угрожать разве что мухе, так был хил и болезненно бледен. Стефан заметил, как из толпы, замершей в ужасе, тут же выделились трое в неприметных темных одеждах, только блеснул нашитый на правое плечо серебряный круг, а в нем стрела, знак принадлежности оных к ордену Гончих Спасителя, и несчастный был схвачен и уведен. Легко догадаться, куда. Своими пыточными подвалами экселенц Линдих заслуженно гордился, и, судя по всему, третьего дня, вместо казни двух еретиков, Каверии придется любоваться сразу на троих сжигаемых.       — Не понимаю я этих людей, — Ориус зябко передернул плечами, словно не жаркий летний вечер висел над городом, а зимняя стужа. — Их жгут едва не каждый день, но на их место приходят другие! Двух сожгли, завтра десять будут кричать по всем углам. Самое странное, что они совсем не сопротивляются, когда Гончие нашего экселенца…       — Не экселенца, Ориус, Спасителя.       — Да что он за Спаситель, если позволяет такое!       — Барон Орберт, не богохульствуйте!       — Простите, сир.       Стефан потрепал, успокаивая, своего коня. Атласно-серый иноходец занервничал от криков и суеты, затанцевал, потряхивая длинной гривой.       — Тише, малыш, тише. Они безумцы, — сухо пояснил он другу. — Безумцы, чей разум захвачен ересью. Чьи души погибли.       Во всяком случае, так это объясняла святая Церковь.       — В таком случае, смею заметить, сир, это безумие, весьма заразно.       — Да не коснется нас оно!       — Истинно так.       Несколько улиц проехали молча, каждый в своих мыслях.       — Персики, благородные энны. Кому персики, сладкие как мед, — надрывалась торговка за углом.       — Сир, неужели вам не жаль этих бедняг, — снова не выдержал Орберт.       Стефан поднял на друга недоумевающий взгляд. Жаль? Разве может быть жаль тех, от кого никакой пользы, один вред? Но Ориус, как видно, думал иначе, и Его величество сделал попытку оправдаться перед другом, за то, чего не чувствовал на самом деле.       — Даже если и так, что я могу?       — Запретить униату Линдиху казни! Запретить арестовывать, пытать и обвинять только по одному подозрению в ереси! Вы же король!       Король деланно рассмеялся, чувствуя на губах горечь бессилия. Запретить униату!       — Если бы я мог, Ориус. Если бы я мог.       — Сир! Ваше величество! Смилуйтесь!       Его величество вздрогнул, ожидая увидеть, по меньшей мере, еще одного еретика, но это была женщина с ребенком на руках. Одета опрятно, чисто, только лицо опухло от слез, а дитя висит на руках тряпичной куклой.       — Что вам нужно, энна? Что у вас за беда? — осведомился он.       — Мой сын. У него Красная лихорадка. Помогите, сир! Исцелите его!       — Подержи моего коня, Ориус, — распорядился Стефан и спешился.       Когда кронпринцу только-только исполнилось шестнадцать, отец вывел его с собой на площадь и толкнул к девочке, трясущейся от жара. По лицу и телу расползлись большие, уродливые, красные пятна, на такую и смотреть то страшно, не то, что прикасаться рукой.       — Ну, посмотрим, мой ли ты сын, или просто выродок Оддиго. Исцеляй! — велел Его величество Эйнар I.       — Как?!       — А как хочешь!       Стефан тогда зажмурился от отвращения и положил руку на нечесаную голову девчонки. Попытался прочесть молитву — запутался в словах. Было страшно. Про выродка Оддиго отец сказал, вроде бы, и в шутку, но Стефан знал, что нет. Если он не исцелит эту оборванку, он не Андтард. Он не сын Андтарда… а значит, он не сможет быть королем. По щекам текли злые слезы. Отец специально это устроил, чтобы унизить его при всех. Вот бы и правда оказалось так, что Эйнар не его отец! Пусть бы его объявили бастардом, быть бастардом лучше, чем сыном Эйнара Андтарда, которого Стефан, по своему младенческому неразумению, первые десять лет жизни пытался любить, а потом, повзрослев, возненавидел.       — Я здорова! Здорова!       Стефан открыл глаза, не совсем понимая, что происходит. Девчонка, стоящая напротив него, счастливо смеялась.       С тех пор Стефан излечил с десяток больных. Без особой радости — слово короля, он бы обошелся и без этого, но уже и без отвращения. Как говорил Линдих Авелве — это его долг. Господь дал Андтардам этот дар не просто так.       Молодой король положил руку на горячее тельце, закрыл глаза, и уже скоро почувствовал, как жар спадает, ребенок дышит спокойнее… Любопытно, отчего именно Красная лихорадка подвластна Андтардам? Никакие иные хвори они не исцеляют. Но, в сущности, Стефан об этом не слишком задумывался. Таков порядок вещей.       — Сир! Благодарю вас, сир!       Стефан открыл глаза, покровительственно улыбнулся, и как можно незаметнее, вытер руку о плащ.       — Идите с миром, добрая женщина. Ориус!       Понятливый друг вложил в ее руку серебряную монету.       — Едем!       Хватит с него еретиков, лихорадочных, и чудес тоже хватит.       Особняк Орбертов выходил на улицу строгим фасадом и небольшой башней с узкими бойницами, но Стефан, бывавший там так часто, как это только возможно, знал, что за массивными воротами скрывается уютный дворик, обсаженный кустами розового жасмина, фонтан с задумчивой девой, льющей воду из кувшина. А еще там была просторная терраса, где так чудесно было сидеть летними вечерами, наслаждаясь прохладой. В этом доме он провел самые счастливые часы своей жизни, не считая тех, когда обнимал дочь садовника, Мораг, в тесноте ее маленькой лачуги. Но тогда эта лачуга казалась ему желаннее всех дворцов.       Братьев в доме хозяйничало двое, Доминик, граф Орберт, коннетабль Лагоссы, и Ориус, барон Орберт. Была еще младшая сестра, Делия, которая жила где-то в провинции, под присмотром кормилиц и воспитательниц. Пять лет назад Орберты осиротели, и главой семьи стал Доминик. Он же принял, как родного, наследного принца, подружившегося с Ориусом, опекая обоих мальчишек, что своего, что королевского, без различия титулов и чинов.       Коннетаблем Стефан восхищался, как никем. Разница между ними была всего лет семь, но сколько в Доминике было доблести, ума, и при этом сердечности. Отец дружбу кронпринца с Орбертами не одобрял, но и не запрещал, наверное, чувствуя, что разрушь он еще и это, и сын будет потерян. Не для него, для трона. Ибо кому нужен сломленный, отчаявшийся и слабый от бесконечных потерь король?       Стол, приготовленный к приходу короля, был обилен. Перед едой никто не молился, ожидая пока горячий бульон покроется жиром, Доминик ограничился лишь кратким: «Возблагодарим Спасителя за хлеб насущный», на том и закончили. За столом трое молодых мужчин сначала ели от души, а потом, за вином, в теплом мерцании свечей, лениво потекла непринужденная беседа. Двери на террасу были распахнуты, с моря в покои врывался свежий бриз, перемешанный с запахом цветов из сада. От кусачей мошки жгли в медных жаровнях пряный семицвет. Стефан вольготно расположился в мягком кресле. Расстегнув камзол, он снял затейливо завязанный камердинером шелковый шарф, и, прикрыв глаза, потягивал из бокала прохладное вино, чувствуя, как уходит злость на весь мир, как перестает болеть шея и плечи, затекшие от необходимости держаться прямо, всегда прямо.       — Вы выглядите усталым, сир, — заметил Ориус.       — Не буду отрицать, друг мой, так и есть.       Немного поколебавшись, король рассказал братьям Орберт о сегодняшнем разговоре с магистром и королевой.       — Чего еще ожидать от энна Россе, — усмехнулся, покачав головой коннетабль. — Он бы с радостью предложил себя на должность тенетата, вот только кто бы ему ее дал. Пусти вока в овчарню, а энна Россе к деньгам!       Свечи бросали тени на смуглое, волевое лицо, а за ямочку на подбородке половина дам и девиц Каверии дала бы себе вырвать все волосы. А может быть и не половина, а больше. Молодой герой, смельчак и красавец, а еще поэт. Чем не мечта? И влюбчивые красавицы специально делали крюк по городу, только чтобы проехать мимо дверей его дома. Красавец и поэт улыбался всем, но ни одна энна не могла похвастаться тем, что Доминик Орберт уделил ей чуть больше внимания, нежели остальным дамам.       Ориус горячо поддержал Доминика.       — Коннетабль прав! Еще отец его звался просто Росс, и содержал лавку, а дед был мясником. Так что вместо розы в гербе ему бы пристало иметь сочную вырезку! Он жаден до неприличия, а Арниери наверняка пообещал ему щедрое вознаграждение, в случае удачного разрешения дела. Герцоги как были варварами, так и остались. Грабить женщину, вдову, которая не может за себя постоять. Это низко!       Коннетабль усмехнулся, растрепав темные волосы барона Орберта.       — Прошу прощения, сир, за горячность моего брата. Он, знаете ли, неравнодушен к зрелым дамам.       — Это еще не самый тяжкий грех, братец, — смеясь, парировал младший Орберт.       — Я собираюсь пригласить энну Регину ко двору, — скромно признался Стефан, вертя в руках кубок с вином. — Хотя энна Ниана считает ее ведьмой. Иногда моя супруга просто очаровательна в своей глупости.       — Когда-то и такое встречалось, — серьезно заметил Доминик.       — Когда, лет триста назад? Полно, братец, все это пустые сказки!       Король слушал легкую перепалку братьев и улыбался. Силезианские изумруды поблескивали на чеканной золотой оправе кубка. Изумруды, которые не достанутся герцогу Ренарду Арниери. И это замечательно, что не достанутся.       — Предлагаю выпить, мои благородные энны, за прекрасных зрелых дам, — положил конец дискуссии Его величество.       Выпили, сдобрив вино сентенцией, что женщина, как и этот благородный напиток, с годами становится лишь привлекательнее.       Кстати, о женщинах.       — Поэты воспевают ваши подвиги в делах любви, — лукаво заметил Стефан, вызывая коннетабля на откровенность.       — Я им за это плачу, — отмахнулся тот. — За разумную цену они воспоют для вас все что угодно, сир. Когда у тебя определенная репутация, мои благородные энны, это очень удобно. Прекрасные дамы нашего королевства не спешат ко мне с предложениями обзавестись семьей и нарожать кучу детишек.       — И что, так будет всегда? И ни одна женщина не нравится вам настолько, чтобы попросить ее стать вашей женой?       Доминик рассмеялся.       — Ну, откуда мне знать, сир. Всегда — это слишком долго. Но, думаю, вы поймете меня, если я признаюсь, что любил когда-то, и эта любовь стала моим несчастьем. Но и счастьем тоже, разумеется. Поэтому, наверное, я не тороплюсь снова ступать по этой дорожке.       — Мне ты об этом не рассказывал, — с детской обидой проворчал Ориус, за что получил от Доминика дружеский подзатыльник.       — Потому что есть вещи, которые маленьким мальчикам знать не положено, братец. К тому же, сир, зачем вам женатый коннетабль? Как говорил Кровавый герцог, семейный солдат — половина солдата.       Ориус налил себе, Доминику и Стефану еще вина, подмигнув украдкой королю. Дескать, мы уже выросли, и кое-что знаем, не так ли? Стефан мог поклясться, что да, так оно и есть. Как-то раз они с Ориусом выбрались в Веселый квартал, именно за тем, чтобы кое-что узнать. Не то, чтобы король Лагоссы жаждал повторить этот впечатляющий опыт, но вспомнить об этом было приятно.       Чудесный во всех отношениях вечер был прерван приходом слуги, поклонившегося, как показалось королю, со смущением и опаской.       — Прошу прощения, но у ворот гости, энн.       — Гости?       Доминик с ироничным изумлением усмехнулся краем красивых губ.       — В такое время я принимаю только дам, но почему-то мне кажется, что у ворот не дама?       — Нет, энн. У ворот брат королевы, — слуга запнулся, видимо, подбирая слова. — Он требует разговора с королем.       — Требует?       — Весьма настойчиво требует, энн Доминик. Говорит, что ему необходимо немедленно увидеть короля. Что дело крайней срочности.       — Ничего не скажешь, очень содержательно, — хмыкнул энн коннетабль, лениво потягиваясь.       Стефан почувствовал, как лицо заливает горячая краска раздражения и стыда. Не иначе, брату королевы стало известно о его решении относительно должности тенетата силезианских копий, и он решил лично высказать родичу свое неудовлетворение. Для этого, да и еще для многого другого, у энна Ренарда Арниери дерзости хватало.       — Я сейчас отвечу этому негодяю.       Но коннетабль уже вставал, застегивая серебряные крючки камзола.       — Вы мой гость, Ваше величество, поэтому умоляю вас, отдыхайте. Ориус, позаботься о том, чтобы король не скучал. Я же скажу пару слов энну Ренарду, давно он на это напрашивается, и если эта пара слов ему не понравится, это уже будут трудности Его светлости.       Доминик снял со спинки кресла перевязь со шпагой. Тускло сверкнуло старинное золото эфеса.       — Если желаете, сир, тут есть небольшой балкон, с которого видно все, что происходит на улице, — заговорщицки шепнул младший Орберт.       — Спрашиваешь! Веди!       Королю положено быть первой шпагой королевства, и Стефан честно стремился к тому, не пренебрегая упражнениями и беря уроки у лучших учителей. Но правда была в том, что первой шпагой Лагоссы, вне всякого сомнения, был энн Доминик. Вторым, если уж говорить по совести, был столь ненавистный энн Ренард (король и в мыслях не допускал, что этот смазливый хам и заносчивый поганец может в чем-то обойти Доминика). Себе же, да, Стефан отводил скромное третье место. Один раз ему довелось увидеть, как сошлись в тренировочном бою Доминик и Ренард. Это был танец, молниеносный и опасный, от которого захватывало дух. В тот раз противники так и не выяснили кто же сильнее, к невероятному сожалению Стефана. Но все же и сегодня вряд ли Его величеству доведется увидеть дуэль, которая, несомненно, прославила бы благороднейшего Доминика Орберта. Хотя бы потому не доведется, что главнокомандующий королевства и первый вельможа, брат королевы, не могут позволить себе перерезать глотки друг другу, как два студиоуза, не поделившие благосклонность уличной девки.       Балкон скрывала густая тень вяза, так что король и его друг могли следить за происходящим, будучи незамеченными с улицы. А полюбоваться было на что. У ворот особняка гарцевал всадник на черном жеребце. Сам энн Ренард собственной невыносимой персоной, а вместе с ним человек десять личной охраны, все на породистых скакунах, которых и в королевской конюшне, пожалуй, не найдешь, и все с серебряными грифонами Арниери на камзолах, с факелами в руках, отбрасывающих трепещущие алые блики на лица, опьяненные восхитительным чувством вседозволенности. Как же, брат королевы, кузен короля, первый в очереди на престол, сказочно богатый, невероятно могущественный, вот кто такой наш энн герцог! Смотрите и трепещите! На мгновение Стефана охватило неприятное чувство, будто он прячется от своего дерзкого родича. Это ему следовало бы говорить с Ренардом. Но выйди король к воротам — и вечер будет испорчен. Придется немедленно возвращаться в замок, ибо немыслимо разговаривать с Ренардом Арниери среди улицы, а возвращаться король хотел меньше всего. В замке Ниана, в замке магистр Эйлик Россе, может быть, уже и униат подоспел, потому что экселенц Линдих Авелве никогда не упустит случая сунуть нос в дела короля. И всем им от него что-то нужно.       Ворота отворились, и к всадникам вышел коннетабль. Высокий, гибкий, как шпага, как шпага опасный, и насмешливо цедящий слова.       — Не верю своим глазам. Что случилось с вашими манерами, герцог? Вас не учили, что ломиться в дом без приглашения невежливо? Вы, энн Ренард, мешаете нам наслаждаться вечером, это непростительно. Хороших вечеров не так много выпадает в жизни, их надо ценить.       Энн Ренард, надо отдать ему должное, мастерски сдерживал горячего коня, Стефан так бы не смог. Копыта животного мелькали едва не перед лицом коннетабля, но не задевали его, с факела на мостовую стекали смоляные, горящие капли. Одна упала рядом с сапогом графа Орберта, но тот и не пошевелился, чтобы отодвинуться, стоял спокойно, улыбаясь в надменное лицо Арниери.       — Лучше отойдите, энн Доминик. Я пришел не к вам, мне нужно видеть короля.       — Значит, не ко мне? Жаль, это бы решило все затруднения, поскольку король не хочет вас видеть.       — Это решили вы, или он? — высокомерно вопросил брат королевы.       Шпага блеснула, показавшись из ножен коннетабля.       — Вы оскорбляете короля таким заявлением, герцог! И меня!       Герцог рассмеялся.       — Да неужели я могу вас оскорбить? Я все знаю…       — Знание, безусловно, свет, энн Ренард, — одобрительно кивнул коннетабль, перебив брата королевы на полуслове. — Если вы все знаете, то не подскажете ли мне, кто же все-таки автор Золотых каверианских сонетов? Наши ученые мужи уже лет пять ломают над этим голову, а тут такое счастье, я узнаю все первым.       — Вы смеетесь надо мной, энн Доминик?       — Да разве я посмею, энн Ренард? Хотя, да, понимаю, это слишком сложный вопрос. Тогда ответьте, кто навещает энну Карлину Россе, когда ее супруг занят государственными делами?       — Вы оскорбляете эту женщину, предполагая…       — Помилуйте, я бы оскорбил эту женщину, не предположив…       Ориус, не выдержав, сдавленно хрюкнул, вслед за ним расхохотался Стефан. Ну а что было поделать, когда надменного герцога Арниери умыли, да еще как! Гордец Ренард, услышав смех с балкона, вздрогнул, выругался гадко, развернул коня, и ускакал прочь вместе со своими головорезами. Доминик, сожалеюще пожав плечами, вернулся в дом, всем своим видом сетуя на такую несдержанность Его светлости. А король и его капитан неудержимо смеялись, едва стоя на ногах.       В замок Его величество возвратился веселым, навеселе, и далеко за полночь. Должно быть поэтому, ложась в супружескую постель рядом с неодобрительно молчащей, нежеланной Нианой, он решил рассказать ей о ссоре энна Ренарда и энна Доминика. А затем, как-то так получилось, что случилось то, что случалось довольно редко. Во всяком случае, между королем и королевой Лагоссы. Доброе каверийское вино помогло преодолеть неприязнь к жене и даже сделало ее на краткое время довольно привлекательной, особенно в темноте. Хотя, супружеский долг королева Ниана исполняла так же, как жила, то есть невыносимо скучно и праведно, не открывая глаз, и шепча молитву о даровании наследника. Все закончилось быстро, и на смену приятному опьянению почти немедленно пришло чувство неловкости. Откатившись как можно дальше от жены, король подгреб под голову подушку и уставился на полог, расшитый птицами и цветами, придумывая себе оправдания. Зря это он, конечно, но она его жена, и он имеет право, если уж захотелось… к тому же, у них должны быть дети, а сами по себе они не появятся. Размышления на эту неприятную тему прервал шепот жены, как ему показалось, полный упрека.       — Это я послала брата за вами.       Стефан утомленно закрыл глаза. Долгий день, доброе вино, супружеский долг, все это нашептывало уснуть и крепко спать до утра. Но Ниана была настойчива.       — Это я послала брата за вами, вы слышите, сир?       — Да, слышу, — вяло отозвался он, уже ловя обрывки снов на подушке. Под закрытыми веками проносились смутные видения.       — Я послала за вами, потому что энн Россе умер. Вы слышите? Ваш магистр, ваш верный слуга, этот честнейший человек умер!       Стефан подскочил на постели, ловя пальцами ускользающее шелковое покрывало.       Ниана плакала, уткнувшись носом в подушку. Худенькие плечики под целомудренной ночной рубашкой содрогались от рыданий.       — Как это случилось? — тихо спросил молодой король, понимая, что, наверное, надо как-то утешить жену. И тут же мелькнула нехорошая мысль: а зачем утешать? Не любил он энна магистра. Старое уходит, приходит новое, это ли не естественный порядок вещей? Конечно, по Эйлиху Россе будут устроены пышные поминальные бдения, а его молодой жене назначено содержание из казны. Но он, Стефан, не в трауре, нет, спасибо. Достаточно того, что он все еще в трауре по отцу, которого не любил. Но его смерть хотя бы сделала принца королем, а что ему даст смерть магистра? Или все же что-то даст?       Ниана всхлипывала, торопливо давясь словами:       — Он пришел домой, почувствовал себя дурно, прилег, и больше не встал. Как это страшно, Стефан!       Рука жены тянулась к нему поверх одеяла, король взглянул на нее испуганно, как на змею. Сон как рукой сняло. Стефан спустил ноги с кровати.       — Мне… мне нужно немедленно отдать распоряжения. Написать письма. Все подготовить. Похороны, траурную процессию.       Хлопнула дверь опочивальни, вскочила сонная дежурная фрейлина, дремавшая на стуле в приемной. Одевался король уже на ходу. Письма он, конечно, так и не написал. Кому? Куда? Зачем? Стефан так и уснул за столом, чувствуя, как спину неприятно холодит взгляд отца с портрета на стене. Но лучше уж так, чем в одной постели с рыдающей Нианой. Последняя мысль была о том, что нужно немедленно назначить следующего магистра, иначе не попросила бы жена эту должность для своего брата. Второй раз отказать ей будет затруднительно.                                     ***       Когда король ушел, рыдания Нианы сначала перешли в приглушенные всхлипывания, а затем и вовсе прекратились. Королева никогда не лила слез понапрасну. Рыдания, как и улыбки, всегда должны приносить какую-то пользу, иначе они всего лишь признак распущенности и слабого характера. Королева решительно села на опустевшей кровати. Оттерев слезы, перекинула на плечо косу. В полумраке опочивальни мягко мерцали светлые пряди волос, матовое лицо, белая ночная рубашка. Пробежав босыми ногами по холодному полу до сундука, стоящего в изножье, Ниана достала оттуда темный плащ, до пят, сунула ноги в туфли. Подумав, чуть припудрила у зеркала лицо. Слезы, притворные они, или искренние, уродуют женское лицо, оставляя красные пятна. Видит Спаситель, Ниана не считала себя красавицей, но ни к чему быть хуже, чем ты есть на самом деле. Подумав немного, королева коснулась запястий благовониями... Униат Линдих иногда называл ее жемчужиной Лагоссы. Ей нравилось, как это звучит.       Королева бросила взгляд в зеркало, и улыбнулась своему отражению. Она одобряла эту женщину, чье лицо смотрело на нее из зеркальной глубины. Одобряла все, что она сделала и еще сделает. Хорошо, что муж ушел, и можно было быть уверенной в том, что он не вернется до утра. Слава Спасителю, Стефан довольно предсказуем, можно сказать, открытая книга, особенно для нее, прожившей столько лет подле отца, которого считали хитрейшим и умнейшим вельможей Лагоссы, а еще, жестоким, и не любящим никого, даже себя. Она многому научилась. Пришлось.       За гобеленом притаилась маленькая дверца, петли которой были обильно смазаны. Ниана сняла с крюков тяжелый засов, вставила зажженную свечу в фонарь. Из опочивальни в потайной коридор тут же плеснуло светом, таким уютным по сравнению с царящей там затхлой темнотой, что сразу захотелось никуда не ходить, а остаться в мягкой постели, среди уютных шелковых подушек. Она бы нашла о чем подумать, о чем помечтать. Но, зябко поежившись, королева сделала шаг через порог.       Ниана Арниери взяла с собой фонарь, хотя наизусть помнила количество ступеней на лестнице, и каждый поворот узкого коридора. Помнила расположение потайных окошечек и слуховых трубок, благодаря которым можно было подслушивать и подглядывать за тем, что делалось в покоях вельмож и придворных дам. Об этих милых и полезных приспособлениях позаботилась еще прабабка мужа, Стефания Железная, украшающая своим изображением в мраморе ныне фонтан на главной площади, в виде одной из трех королев. Пребывая в компании своей невестки, Бетины Авелве и Амины Оддиго, матери Стефана. При жизни, дама (взятая на трон из дома Арниери, как и Ниана) была невысокого роста, полноватой и курносой, посмертие же обрела высокой стройной красавицей с благородным профилем. Впрочем, скульптор сумел сохранить некое подобие портретного сходства. Еще королева Стефания увешала потайной коридор зеркалами. Большими и маленькими, самой разнообразной формы, они стояли, висели, лежали на каменных выступах. Зачем? Ниана не знала, а гадать небыло времени, да и желания. Слишком о многом ей нужно было думать, каждый день, каждую минуту. Иногда, когда Стефан вот так исчезал из спальни, оправдываясь важными делами, она целую ночь проводила здесь, слушая чужие разговоры, запоминая сказанное. Стефана в таких разговорах пренебрежительно именовали «мальчишкой», ее же, с презрительным сочувствием, «бедняжкой королевой». Ничего, пусть так. Ее время еще придет. Улыбаясь в темноту, молодая женщина думала о том, как назовут ее в будущем. Когда у нее появятся дети, потом внуки, когда она утвердится в качестве матери наследников и королевы, проживет долгую жизнь и упокоится в королевском склепе, под гранитной плитой. Ниана Мудрая? Ниана Светловолосая? Ниана Мать Королей? Да, Мать Королей. Если бы еще удалось заставить мужа почаще выполнять свой долг перед ней и королевством. Но как? Стефан ее не любил и не желал, она честно признавалась себе в этом, хотя и с болью в сердце. Пробуждать его желание при помощи недостойных уловок? Ее дамы подводили глаза золотой и серебряной краской, душили волосы и тело благовониями, и носили специальные корсеты, которые делали талию неправдоподобно тонкой, а грудь неподобающе соблазнительной. И это не смотря на ее явное неудовольствие подобными ухищрениями. Но, увы, достоинство и скромность, эти истинные добродетели, не слишком привлекали мужчин, и ее мужа в том числе.       Остановившись у нужной двери, королева безошибочно протянула руку, чтобы нажать на незаметный каменный выступ. Та послушно открылась. В глаза сразу же ударил свет, а в нос запах женских духов. Молодая королева прикрыла глаза рукой, но тут же решительно шагнула внутрь, оказавшись в мужской спальне. А если быть точнее, в опочивальне энна Ренарда Арниери, который изволил проводить ночь, с кем бы вы думали? С энной Карлиной Россе, уже несколько часов, как скорбящей вдовой. Из траурного на вдове был только поток черных кудрей, прикрывавших стройную спину до самой талии и придававших хоть какую-то иллюзию скромности тому, что творилось в алькове под аккомпанемент чувственных вздохов и стонов энны Карлины. В эту самую спину Ниана, в гневе праведном, швырнула цветастые шелковые тряпки, принадлежащие распутнице. Распутница вскрикнула, причем скорее негодующе, чем испуганно, обернулась и скатилась с брата королевы, удобно расположившегося на подушках и взирающего на явление сестры с философским спокойствием.       — Подите прочь, энна, немедленно, — прошипела молодая государыня, чувствуя себя до глубины души возмущенной этим зрелищем. Муж в редкие минуты близости предпочитал полную темноту, и, похоже, потом сам стыдился того, что сделал, хотя они принадлежали друг другу по закону, и их ложе было освящено Церковью. Эта же сцена не имела ничего общего с супружеским долгом, в ней было одно распутство, и она, конечно, заслуживала осуждения. Прискорбно, что ее родной брат не в состоянии вести подобающий образ жизни. Прискорбно, что не все женщины в Каверии считают должным блюсти себя, если не ради мужей и отцов, то ради любви к Спасителю.       — И не смейте распускать язык о том, что видели меня, если хотите жить, — мрачно добавила она, сообразив, что ее ночное появление в спальне Ренарда может выглядеть весьма… двусмысленно. — Иначе, обещаю, вы завтра же ляжете со своим мужем в одну могилу, как подобает доброй и верной жене.       Вдова, прижав к груди шелка, поспешно ретировалась, и Ниана обрушила свое негодование на брата.       — Как тебе не стыдно, Ренард, блудить с вдовой, да еще в тот день, когда неостывшее тело ее мужа лежит в крипте. Да еще тогда, когда я пришла! Да прикройся же ты, наконец!       Ренард лениво потянулся, но сколько бы королева не искала, она не находила на красивом лице брата ни малейших следов раскаяния, смущения или стыда. Только непонятная усмешка, да шалый блеск синих глаз, словно само положение в котором он оказался, доставляло герцогу удовольствие.       — Ну, я же не знал, что ты придешь, — последовал ленивый ответ, и герцог Ренард Арниери соизволил, наконец, встать с постели, обмотав бедра простыней, но только для того, чтобы дойти до стола и налить себе вина. Потом улыбнулся насмешливо, протянув и сестре бокал. — Могла бы и постучаться. Выпьете со мной, энна королева?       Ниана, обижено покачав головой, целомудренно потупила очи, испытывая в это мгновение сильную обиду на жизнь. Вокруг нее столько красивых мужчин. Ее брат, ее муж, даже этот невыносимый коннетабль, Доминик Орберт. Но все они ее будто и не видят, как будто титул королевы сделал из нее нечто вроде статуи святой. Ей кланяются, но, в то же время ее не замечают, если только не возникает какая-то нужда. Вот и сейчас брат отвернулся, словно ее тут и нет.       — Не знал? Совсем не догадывался? Особенно после того, что ты устроил возле дома этих братьев Орбертов? Я послала тебя сообщить королю о смерти магистра, а ты затеял ссору с коннетаблем! Ты как ребенок, брат, ты так и не повзрослел! Ссоришься с Орбертом по любому поводу, как будто вы все еще в королевском колледже.       Ренард всей своей спиной, широкой в плечах и сужающейся к талии, изобразил нечто вроде презрения и к королю, и коннетаблю, и к почившему энну Россе.       — Я буду просить у короля для тебя место магистра, — решительно заявила Ниана, готовая отмести все возражения.       Она подумала об этом сразу же, как только услышала о случившемся, и медлить было нельзя. Нужно действовать.       — Бедный энн Россе, мир его праху. Я старалась быть с ним любезной, но все к лучшему. Теперь должность свободна. Но если Орберты успеют первыми, то все пропало. Я пропала, и ты вместе со мной, братец. Но просто магистр — это слишком скромно для герцога Арниери. Мы возродим для тебя звание Великого магистра!       К ее тайному облегчению, братец соблаговолил повернуться. На лице все та же насмешливая улыбка, к влажнйо коже льнули длинные светлые волосы, которые герцог так и не согласился остричь, не смотря на горячие просьбы сестры и уверения, что это понравится Стефану. В этом был весь Ренард, единственный сын Кровавого герцога, уверенный в том, что пришел в этот мир только чтобы оказать ему честь своим появлением, и в том, что стоит ему взглянуть на кого-то, и этот кто-то сразу падет ниц, исполнив все его пожелания. Но он был ее единственный брат, от кого ей еще ожидать помощи, если не от него?       Ниана вздохнула. Кто бы знал, как тяжело ей дается каждый шаг, каждое слово. Как хотела бы она спрятаться за кого-нибудь, кто защитит ее от всех страхов, от всех опасностей. Экселенц Линдих единственный, кто к ней добр, кто признает ее ум и прислушивается к ее словам, он даже велел взять ее лицо для образа Непорочной Лагерды в базилике Всех Святых, а Непорочная является небесной покровительницей Каверии! Но великий униат занят тысячью важных дел, к нему не прибежишь среди ночи за помощью и советом. А брат, хотя и рядом, ведет себя так, будто ему ни до чего нет дела.       — Послушай, братец, давай условимся на будущее. Я защищаю твои интересы, а ты должен защищать мои, — Ниана постаралась придать своему голосу как можно больше строгости и убедительности. — Неужели ты настолько слеп, что не замечаешь очевидного? Орберты мечтают избавиться от меня, чтобы править королем, я знаю. Но мы им не позволим. Когда ты станешь Великим магистром, мы сумеем поставить их на место. Конечно, Ренард, тебе придется оставить свои привычки таскать в постель каждую смазливую шлюху, которая тебе улыбнется, оставь это Доминику Орберту…       Левая бровь Ренарда, пересеченная маленьким шрамом, взлетела вверх и Ниана тут же осеклась. Когда, на лице ее отца появлялось вот это выражение холодного, вежливого недоумения, словно он не до конца верил в то, что его дочь могла сказать такую глупость, следовало замолчать. Иначе будет хуже. Она и замолчала, по привычке, усвоенной за долгие годы.       В открытое окно врывался ночной ветер, заставляя свечи трепетать, и все равно в воздухе чувствовался запах благовоний этой Карлины, что-то мускусно-дразнящее, бесстыжее и наглое.       — Подумай над тем, что я тебе сказала, братец, — наконец, проговорила Ниана, просто потому, что надо же было ей что-то сказать, чтобы оставить за собой иллюзию последнего слова, и отступила в темноту потайного коридора.       Королева шла, погруженная в свои невеселые мысли, касаясь кончиками пальцев шершавой, местами влажной каменной стены, шла сквозь темноту, разрываемую светом фонаря. Иногда темнота разбавлялась мягким, серебристым лучом, падающим из маленьких, невидимых соляров, круглых окошек. Где-то там, наверху, была лунная ночь. Почти сразу же, как Ниана прошла мимо потайных дверей в старые королевские покои, закрытых вот уже лет семьдесят, за ее спиной раздался скрип. Так скрипят несмазанные петли, которые заржавели за ненадобностью. Сердце Нианы подпрыгнуло, заколотилось как безумное. Она сразу ощутила, как пуст и темен этот коридор, как толсты его стены, можно кричать, звать на помощь, ее никто не услышит. Затем, в ткань напряженной тишины вплелся еще какой-то звук, похожий на шаги, осторожные шаги, как будто кто-то крался там, за пределами маленького круга света, стараясь не выдать себя. Королева взволновано вдохнула затхлый воздух. Показалось ей, или нет, что к запаху сырости прибавился еще странный, тревожный, пугающий запах, сладковатый запах смерти, гнили, разложения? Молодая женщина ускорила шаг, вслушиваясь в тишину, с ужасом различая в ней еще чьи-то шаги. Переборов страх, ибо страх недостоин королевы, Ниана обернулась. Ничего. Только стена темноты за спиной, непроглядная и непроницаемая для взгляда, которая чуть отползла от света фонаря. Тогда, повинуясь скорее какому-то внутреннему голосу, нежели здравому смыслу, королева протянула руку и сняла с каменного уступа старинное зеркальце. Стараясь не дышать, чувствуя, как кровь пульсирует в висках от страха, королева поднесла его к глазам, пытаясь увидеть то, что прячется у нее за спиной. Словно бы почувствовав ее взгляд, метнулась в угол какая-то серая тень. Свеча в фонаре затрепетала, грозясь потухнуть, и королева поняла, что ничего ужаснее ей не приходилось пережить. Остаться одной, в темноте, наедине с кем-то, или с чем-то... Она подхватила подол, ускорила шаг. Еще немного, быстрее, быстрее. До двери своей опочивальни Ниана уже бежала, всхлипывая в голос, как испуганный ребенок. Рванула на себя дверь, и с облегчением скользнула в опочивальню, как в самое желанное в мире убежище. Тут же задвинула за собой тяжелый засов, так и не выпустив из рук зеркало. Хотелось забраться в кровать, позвать служанку, и к утру уверить себя, что все случившееся лишь плод ее воображения, но королева Лагоссы и дочь Кровавого герцога заставила себя приникнуть всем телом к двери, вслушиваясь в то, что творилось там, в потайном коридоре. Сначала было тихо, так тихо, что Ниана уже перевела дыхание от облегчения. Померещилось. Не могло быть скрипа потайной двери старых покоев, не могло быть шагов в темноте. Не водятся в королевском замке призраки, разве что в страшных сказках, которыми нянюшки потчуют на ночь детишек. Но потом в дверь постучались. Просто так, негромко, обыденно.       — Вы убили меня, - прошелестело там, в темноте потайного коридора. — За что вы меня убили?       Сдавленно пискнув, королева опустила гобелен, скрывающий потайную дверцу, осенила его охранительным знаком Спасителя, и, резво подобрав края ночной рубашки, забралась в кровать, до утра продрожав под одеялом и вслушиваясь в каждый шорох. В зеркальце, забытом на ковре подле кровати, до рассвета бродили неясные тени.