Розы для короля

В золотисто-розовом утреннем воздухе плыл, тянулся вязкой смолой тяжелый поминальный звон, накрывая Каверию траурным плащом. Все храмы столицы, все часовни, большие и малые, в это утро перекликались между собой, призывая со своих колоколен всех истинно верующих помолиться за спасение души почившего магистра Россе. Ибо, как сказал Спаситель, все мы смертны и не знаем своего часа. Навстречу этому звону из ворот замка, через подвесной мост, через площадь, потянулась черной змеей медлительная, траурная процессия. Шел король с непокрытой головой, но равнодушным лицом, королева с заплаканными глазами, но прямой спиной, а позади королевской четы шла рыдающая в голос вдова магистра, громко призывающая небеса в свидетели того, как невыносимо тяжела ее утрата. А за ними многие, многие другие, близкие и чужие, друзья и враги. Хотя нет, не было у магистра друзей, только союзники, и вот им-то сейчас приходилось куда тяжелее, чем энне Карлине. Безутешная вдова сегодня поплачет, а завтра найдет себе если не мужа, то богатого покровителя, благо, и фигура, и фактура позволяют. Их же дела совсем не так радужны. Так что тот, кто решил бы понаблюдать со стороны за процессией, заметил бы любопытную картину: если из замка все вышли в строгом соответствии с рангами и титулами, то к тому времени, как пешая процессия достигла базилики Всех святых, ранги и титулы изрядно между собой перемешались. Те, кому смерть Эйлика Россе отнюдь не казалась потерей потерь, шли себе спокойно вслед за королем и королевой. А вот остальные держались все больше позади, чтобы обсудить подальше от королевских глаз и ушей три главных вопроса: кто виноват, что делать, и кто теперь займет место магистра? Кто получит сказочные привилегии, а главное, возможность распоряжаться казной, еще не совсем опустевшей со времени прежнего короля? Плыли в толпе печальные лица с испуганными, настороженными глазами, посылали друг другу многозначительные взгляды. Легкой рябью пробегали по толпе шепотки, намеки. Что делать? С этим все понятно. Скорбеть. Три дня столица будет в трауре, три дня изволь ходить с печальным лицом и в черном. Но три дня потерпеть можно. Сложнее с тем «кто виноват», и тут в основном кивали на униата Линдиха, который весьма не одобрял энна Россе. Более того, некоторые прожекты покойного магистра были экселенцу как кость в горле. Но кивали с осторожностью. Если уж экселенц так ретиво взялся за своих врагов, лучше не зачислять себя опрометчиво в их ряды, а то как раз упокоишься рядом с новопреставленным. Но, поскольку обвинять все же кого-то было надо, то вслух и громко винили во всем личного лекаря покойного, который, всем известно, составлял ему какие-то микстуры и отвары, коими и поил. Энн Россе говорил, что лечит подагру, но все знали, что подагра энна Россе звалась Карлиной, которая рыдала сейчас так душевно, что где-то на задворках ей подвывали собаки. Вот и залечил проклятый лекарь бедолагу до смерти. Но если так посмотреть, по-человечески, то тут сам покойный и виноват. Не надо на старости лет брать молодую, и требовательную во всех отношениях жену — надольше тебя хватит. До короля эти шепотки не доходили, разбиваясь, как волны о скалы, о спины Личной гвардии Его величества, сопровождавшей своего сюзерена как на смотр — во всеоружии, парадном одеянии (правда с черными траурными повязками на рукавах) и при всей имеющейся в наличии фамильной спеси. Для дворянских сыновей энн Россе был никем, нет, меньше чем никем, так себе, вчерашний лавочник, выскочка, хитростью занявший место, которое не про его честь. О нем и думать-то не пристало. В целом, король был согласен с этими рассуждениями, но занимало его сейчас немного другое. Про себя Стефан проклинал обычай, предписывающий идти пешком всем, в том числе королю, до места упокоения, на богослужение, которое продлится в лучшем случае до полудня. В лучшем случае, прошу заметить, благородные энны! Король тяжело вздохнул. Король возвел очи горе. — Энна, я не вижу вашего брата, — тихо, но сурово обратился король к своей супруге, не глядя на нее, а глядя на сверкающий, покрытый золотом, купол базилики Всех святых, медленно приближающийся к паломникам, наползающим на них как большое рукотворное солнце. — Разве герцог не должен выказать почтение усопшему и нам своим присутствием? Это вопиющее неуважение. Говорю вам в последний раз, я устал от бесчинств и дерзостей энна Ренарда и приму меры, вы уж не обессудьте. Суровость государя объяснялась не только дерзостью Ренарда Арниери, на нее было сетовать, все равно, что сетовать зимой на сырую и ветреную погоду, а еще и тем, что чувствовал он себя с утра преотвратно. Обычно Стефан был воздержан в еде и винопитии, но вчерашний вечер в доме братьев Орберт был так хорош, что не зазорно было позволить себе излишества, вот излишества и дали о себе знать в виде головной боли и легкой дурноты. Вечер именно что был хорош, тут же поправил он себя, подставив лицо ласковому прохладному ветерку. Под утро все же разразилась гроза, унесла с собой страшную жару, терзавшую Каверию с самого начала лета. Был хорош, пока не явился этот наглец, герцог Арниери, не устроил ссору с Домиником. И тот факт, что явился он по приказу королевы, ничуть не умаляет его вины. Так что все утро Стефан старательно и привычно лелеял в себе ненависть к энну Ренарду. Это чувство помогало ему ненадолго забыть о своих страданиях. — Мой брат не единственный, кто сегодня отсутствует. Я не вижу так же энна коннетабля, сир, — тихо ответила королева, не поднимая заплаканных глаз от булыжников мостовой. Стефан нахмурился. Королева права, как ни противно это признавать, Доминика Орберта не было нигде. Ни рядом с королем, как должно, ни рядом с Ориусом, что было бы объяснимо. Более того, Стефану показалось, что в глазах капитала Личной гвардии он видит тревогу и растерянность. Но разбираться с этим было некогда, поскольку уже распахнула свои огромные врата базилика Всех святых, и над королем, над придворными, поплыл высокий, сводчатый потолок, поддерживаемый стройными колоннами. А на потолке и верхней части стен — лица, лица, старые и молодые, мужские, женские, детские, прижатые друг к другу, словно персики в корзине. Тут были все святые Лагоссы, от пришествия Спасителя и до нынешних грешных дней. Экселенц Линдих Авелве утверждал, что их тут ровно тысяча пятьсот семьдесят три, так это или нет, король не знал, но от взглядов этих нарисованных глаз ему становилось не по себе, они будто буравили ему спину, вопрошая: а что ты сделал для Лагоссы? По полу базилики стелился тяжелый, сизый туман от благовонных курений, от них же щипало в носу так, что на глазах слезы выступали. И золото, везде блеск золота и самоцветов, куда ни кинь взгляд. На подсвечниках, на жертвенных подносах, на алтарной решетке, на алтарных ступенях, и, конечно, на самом алтаре. По бокам алтаря в двух чашах горел Священный огонь, принесенный с небес Спасителем, как символ нашего очищения. Огонь это гас раз в шесть лет, и, по горячим молитвам верующих, снова загорался. А если однажды не загорится, значит, пришел конец этому миру, нет у него сил нести более прегрешения наши. У алтаря, весь в черном, стоял аскетичный, седовласый, изможденный постами и неустанными трудами на благо Церкви, духовный отец Каверии, униат Линдих. Стоял, опершись ладонями на золотой посох, сурово и остро глядя на приближающуюся к нему паству, словно читая в их душах все прегрешения, и многие ежились под этим взглядом. Униата мало кто любил, но опасались почти все. Кроме, конечно, святых и дураков, которым и на том свете и на этом бояться нечего. Ниана же, горячая почитательница экселенца, всхлипнула, и ускорила шаг, но Стефан нарочно не торопился, шел медленно, будто подавленный открывшимся ему величием. Тут он уже не чувствовал себя королем, а лишь малым из многих, ибо власть Спасителя превыше всякой мирской власти, и это его весьма раздражало. А внизу, под ногами придворных, под толщей камней, в подземной крипте уже лежало тело почившего магистра. Душа же его на третий день после скитаний по юдоли земной, должна была отправиться либо в преисподнюю, либо в сады горние. Но, скорее все же в преисподнюю. Святым магистр Россе не был. При всем к нему уважении. Король первый преклонил колени на молитвенной скамье, вслед за ним королева, и дальше все остальные. Две скамьи за спиной короля, которые должны были быть заняты энном Ренардом и энном Домиником, так и остались пустовать, порождая под сводами базилики смутное беспокойство и шепотки. Но Спаситель никого не ждет, и экселенц Линдих едва заметно кивнул, подавая знак к началу службы. Раскрылись кованные, ажурные двери боковых приделов, оттуда вышли с огромными подсвечниками служки, а с хоров поплыли голоса певчих. Высокие, чистые, они переплетались друг с другом в сложном респонсории, и это было так величественно, так красиво, что у Стефана побежали мурашки по спине. Трудно оставаться нечувствительным к совершенству, даже если в глубине души ты знаешь, что это совершенство дело рук людей, а не ангелов. И вот в эту нежную, несущую утешение и умиротворение реку голосов, вплелся звучный, грозный голос униата. Такой грозный, словно не о смерти магистра, немолодого, в сущности, и не очень здорового человека спешил он сообщить, смерти хотя и неожиданной, но не внушающей королю никаких подозрений, а о начале войны, или конце времен, предсказанном еще архиеретиком Ефосианом. — Дети мои, знаете ли вы, какой сегодня день? Стефан не смог скрыть нехорошей усмешки, поняв глаза на экселенца. Судя по всему, униат готовился поразить всех красноречием. Имея на то, разумеется, законное право. Как-никак, глава всея духовной власти Лагоссы, от моря до гор, обладающий правом казнить и миловать, взымать десятину, и бдеть денно и нощно за душами вверенной ему паствы. Линдих Авелве имел право на многое, и самые честолюбивые замыслы экселенца меркли перед его возможностями. Ну, вот, к примеру, он захотел, и увидел свою духовную дщерь королевой. Прежний король поколебался, конечно, но больше для вида, чтобы набить цену, а потом согласился на этот брак. Стефана же и вовсе никто не спрашивал, и к брачному алтарю подвели, как барана на убой. — Сегодня день шестой, день Вознесения Спасителя нашего, а так же день святой Исидоры, покровительницы путешественников. Нужен ли вам еще знак, что смерть Эйлика Россе не случайна? Это свидетельство нам от Спасителя нашего, что нуждаемся мы в сугубом покаянии, в сокрушении сердца, ибо не знаем, когда придет нам время отвечать за все наши прегрешения. Когда отправимся мы в свой последний, смертный путь, как когда-то отправилась нести свет веры язычникам святая Исидора, нагими, в одиночестве и без надежды вернуться. И кто знает, вознесемся ли мы на небеса, как Спаситель на свой шестой день, или низринемся в темноту неведомую? Король, молитвенно сложивший руки, поперхнулся про себя неприличным словом. Ну да, сегодня день шестой. Каждый день шестидневного круга была назван по одному дню из краткой земной жизни Спасителя. День Исхода, день Исцеления, и так по порядку. Седьмой же день оставался неназываемым, ибо, когда на шестой день вознесся Спаситель, возрадовалось после того Зло своей временной победе. Да, день святой Исидоры, ну так этих святых в святцах натыкано, как иголок на еже, по трое на день порой выходит. Иногда конфузы случаются, когда встречаются на одной странице покровительница раскаявшихся блудниц Бригитта и покровитель верных супругов Фарнихт. Говорят, что это хорошо, дескать, Лагосса находится под защитой целого легиона мучеников и святых. Но сделать из этого знак? На такое и воображения не хватит. Перегнул палку экселенц Линдих, перегнул. Стефан с любопытством покосился на жену. Заметила ли? Но та застыла в молитвенном благоговении. Белокурые косы, перехваченные золотыми заколками, целомудренно спускались с плеч на грудь из-под глухого белого плата, прихваченного под подбородком. Глаза горели фанатичным огнем, но профиль был точеным и нежным, длинные ресницы были темны, а губы алели как вишни. Высокая грудь трепетала от взволнованного дыхания. Вперившись взглядом в эту грудь, король неловко поерзал коленями на бархатной подушке скамьи. Открыть в нелюбимой и нежеланной жене женщину, достойную его мужского внимания, было, скажем так, несколько неожиданно. Особенно с учетом места и времени. А униат продолжал красноречиво сотрясать воздух. — Тот, кто прослужил короне столько лет, кто являл собой пример государственного ума, кто соединил в себе столько добродетелей, покинул юдоль земную, и ныне, его тело здесь, а духом он скоро вознесется, так давайте же спросим себя… Экселенц говорил еще долго и проникновенно, и Стефан, машинально перебирая в пальцах четки, все больше изумлялся тому, что слышал. Мало того, что умный, изворотливый, но нечистый на руку и, все это знали, не в меру блудливый старик, оказался едва ли не святым, так еще и звучал этот траурный панегирик из уст Линдиха Авелве. Который, прошу заметить благородные энны, много раз прямо говорил о том, что такой пост, как пост магистра, должно занимать лицу обязательно духовному, дабы все советы, что исходили из его уст, были освящены догматами Церкви. Стефан опустил глаза на резную спинку молитвенной скамьи. Серые глаза молодого короля блеснули расчетливо и остро. Он не был глупцом, совсем не был, хотя его таковым кое-кто и считал. Отец позаботился о том, чтобы наследник короны познал жизнь с самой неприглядной ее стороны, ибо всяческие иллюзии недозволительны для кронпринца. Если экселенц так надрывается, значит, это ему зачем-то нужно. Неужто попытается просунуть в магистры одного из церковников, цензора, квалификатора или же даже ставленника из Гончих Спасителя? Как именовало Гончих простонародье, и говорить не следовало, все-таки храм, все-таки траур. Если бы король был униатом, он бы именно так и поступил, поскольку уж очень удачная это возможность, сплотить вокруг трона нужных людей, чтобы Его величество вздохнуть не мог без их на то дозволения. Так неужели униат не ухватится за такой подарок? Итак, у него уже было уже два вероятных претендента на должность магистра. Королева Ниана будет протежировать своего невыносимого братца, энна Ренарда, это уж наверняка. Экселенц Линдих будет делать ставку на кого-то из лиц духовных. Интересно, как духовный отец и духовная дщерь договорятся? Сделают монахом герцога Арниери? Вот бы была отличная шутка. Надменный синеглазый поганец Ренард, развратник, бретер, и вдруг — монах. Какое горе для шлюх Каверии. Стефан разулыбался самым неприличным образом, за что заслужил взгляд супруги, полный молчаливого упрека. Но улыбка его сама прошла, когда от проповеди экселенц перешел, собственно, к службе, и началась она с благословения солидус, особых серебряных монеток со знаком Спасителя на одной стороне, и девизом Церкви «Питаю и уничтожаю» на другой. Эти солидус были для королей Лагоссы подобны шилу в афедроне. Хитростью ли, угрозами, посулами, или еще какими средствами, но прежний униат, экселенц Аурелио, продержавшийся на этом посту долгие тридцать пять лет, похоронивший за свою долгую жизнь трех королей и короновавший двух, добился у деда Стефана, Илиаса Посмертного, позволения «на веки вечные» чеканить собственную церковную монету — солидус. На которые духовные чада покупали для себя спасение души, а так же освященное место на кладбище, и которыми расплачивались со священством за крещения, молитвы, отпевания и баптисту, сиречь, водяное очищение. А поскольку спасение души не может стоить дешево, за маленькую серебряную монетку, весом в один лор, запрашивали королевский серебряный нобль, весом в три лора. Могли запрашивать бы и больше, народ бы все равно платил. При храмах скоренько так появились обменные лавки, и, надо отметить, дела господа церковники вели не хуже самых прожженных купцов. Больше всего отец Стефана, Эйнар I, мечтал о том, чтобы прекратить это недоразумение, делавшее Церковь богаче Короны, но, увы, никаких законных способов к тому не находилось. Но способ найти было необходимо, поскольку, Стефан это знал, солидус обесценивали королевские деньги, потому что все, в том числе самые отпетые бедняки предпочитали хранить свои скудные сбережения в церковных монетах, ибо те не дешевели со временем, а наоборот, дорожали. Опять же, поголодать не так страшно, как попасть в ад без последнего отпевания, и быть похороненным где-нибудь за церковной оградой в неосвященной земле. На жертвенных подносах солидус блестели как маленькие рыбки с серебристой чешуей. Их раздадут бедным, уже толпящимся у базилики, в память о покойном, чтобы те молились за его душу. Неслыханная милость, раньше такое водилось только на похоронах Первой крови, Андартов, Авелве, Аниери и Оддиго. Любопытно, с чего вдруг такое неслыханное уважение к энну Россе? Додумать эту мысль король не успел. На словах «Милостив буди, Спаситель наш» распахнулись двери базилики, и с каким-то особенным, безумным шумом ввалился человек, неизвестно как прорвавшийся через оцепление гвардейцев, дежуривших у двери. Ввалился и упал пластом, а за ним вошел, пошатываясь, Ориус Орберт, бледный, как смерть. — Убили, — крикнул страшным голосом тот, кто полз сейчас по плитам базилики, не в силах идти. Крикнул, приподняв голову и протягивая руку к алтарю в отчаянии, в отчаянной надежде, что Спаситель услышит и поможет, не может не помочь. — Убили, господина моего, Доминика, убили! Справедливости, сир! Справедливости! Да будут прокляты убийцы! Кто-то из придворных дам вскрикнул, кто-то зарыдал громко. Униат замер с рукой, простертой над монетами, хор сбился и замолк. Королева Ниана приподнялась с колен, глядя на вестника, принесшего такую страшную новость с ужасом, будто это был сам Жнец из пророчеств Ефосиана. Стефан выпрямился в полный рост, чувствуя себя будто в страшном сне. Нет. Невозможно. Только не Доминик, жизнерадостный любимец женщин, великодушный, щедрый и смелый. Кто угодно, но только не он! Взгляд короля упал на две пустые молитвенные скамьи, и глаза потемнели от страшного подозрения. — Энна Ниана, где ваш брат? *** Слова мужа, как тяжелые каменные жернова, опустились на хрупкие плечи королевы. Простой вопрос, но как на него ответить? Где Ренард — Ниана и сама хотела бы знать, но, к сожалению, не знала. Не смогла даже достойно выдержать взгляд Стефана, дав понять, что подозрения Его величества беспочвенны и неуместны, заметалась, опустила ресницы, подбирая нужные слова, а когда подобрала, уже было поздно. Поминальная служба была прервана, в базилике поднялся шум, вошла и встала у дверей Личная гвардия со шпагами наголо, и униат Линдих ничего не смог возразить на это невообразимое нарушение всех порядков. Королева, слабо теребя пальцами шейную застежку, со страхом смотрела в спину мужу, когда Стефан, пренебрегая всеми предписаниями этикета, подошел и обнял своего друга на глазах у всех. Так, словно они были равны. Равны Андтарды и Орберты! Голова закружилась от недобрых предчувствий. Наверное, так себя ощущает человек, у которого из-под ног уходит земля, такая надежная еще несколько мгновений назад, расползается грязью, затягивает зыбучими песками. Горе, как известно, способно сплотить куда сильнее, нежели счастье. Если все так, как говорит слуга, если энна Доминика убили, то Ориус Орберт на крови брата может подняться так высоко, как никогда бы не поднялся при его жизни! Картины будущего, одна мрачнее другой, пробегали перед глазами королевы. Голос мужа заставил ее испуганно вздрогнуть. Ниана боялась властных мужчин, подобных отцу и брату, способных только приказывать, но не слушать, и еще поэтому дочь герцога так охотно согласилась на брак со Стефаном, как она думала, благоразумным и застенчивым. На самом же деле, как оказалось, скрытным и мстительным. Всегда-то она ошибалась в мужских сердцах. Его величество чеканил слова, словно уже возглавлял королевский суд, и, похоже, уже нашел для себя виновного. Ренарду предстояло поплатиться сразу за все. За дерзость, за насмешки над королем, а самое главное за то, что он был родным братом нелюбимой жены Стефана, и главным наследником трона в отсутствии детей и наследников у королевской четы. — Мы возвращаемся в замок и назначаем срочное королевское заседание. Кто знает хоть что-то о случившемся, должен под страхом смертной казни и вечного проклятия рассказать нам правду. Пока герцог Арниери не предстанет перед нами, и не принесет самые исчерпывающие объяснения, на него ложится подозрение в убийстве Доминика Орберта, поелику нам известно, что вчера между благородными эннами произошла ссора. Свидетелем ссоры был я сам. Жестокие слова короля все падали и падали в мертвящую тишину, воцарившуюся в базилике, и камнем — на сердце королевы. Нет больше старого короля, нет Кровавого герцога, некому поставить на место зарвавшегося мальчишку, вообразившего, что его любовь и ненависть и есть высший закон. А значит, если не она, то никто. — Подождите, сир, — громко выкрикнула королева, вне себя от страха и отчаяния, но преисполненная решимости отстоять справедливость. Даже большее, чем справедливость, решимости отстоять существующий порядок вещей. — Мой брат невиновен и я могу это доказать. Эту ночь он провел не один, а с вдовой магистра. А значит, он не мог убить энна коннетабля, не так ли? Энна Карлина, подтвердите это! Или вы осмелитесь солгать в доме Спасителя нашего? Придворные замерли на своих местах, с любопытством разглядывая короля, королеву и молодую вдову, стараясь ничего не пропустить. Ни слова, ни жеста, ни взгляда. Скандал получался весьма громкий, ужасный получался скандал, о таком не скоро забудут! Энна Карлина, ничуть не смущаясь таким разоблачением, повела плечами, выступила вперед, и склонилась перед государем в глубоком поклоне. Ниана, в душе послав на черноволосую голову развратницы все проклятия, сжала в гневе кулаки. Распутная дрянь так откровенно демонстрировала Стефану свои прелести, вызывающе белеющие в вырезе вдовьего наряда, будто и не в храме они находились, а на площади или в борделе. Ну, ничего, она еще с ней посчитается. Мысленно королева уже отослала распутную дрянь в деревню, на весь срок траура. Пусть соблазняет пастухов и кузнецов, а не чужих мужей! — Это правда, сир, — спокойно ответила вдова. — Я была этой ночью у энна Ренарда. Но ушла незадолго до второй ночной стражи. К брату пришла королева, и прогнала меня. Вдова бросила на Ниану взгляд, в котором вместе с показным смирением явственно читалась насмешка. Да эта продажная девка мстила ей, догадалась Ниана, мстила за то, что она прогнала ее из постели герцога в выражениях… в выражениях ею полностью заслуженных! — Я ушла, как того желала энна Ниана и не осмелилась вернуться, сир, боясь разгневать королеву еще сильнее. Это все. Больше я ничего не знаю. Кажется, в глазах Стефана блеснуло злое торжество. — Довольно. Храм не место для подобных разговоров. Мы возвращаемся. Вы идете с нами, энна Карлина, ваше свидетельство в этом деле весьма важно. — Но после того, как энна Карлина даст все необходимые вам разъяснения, сир, я жду ее у себя на исповеди, после чего назначу ей суровое покаяние за ее прегрешение. Сняв при помощи двух служек облачение, к Ниане подошел экселенц Линдих, положив свою пасторскую длань на плечо королевы. От такой доброты молодая женщина едва не расплакалась. Значит, все же она не одна. Слава Спасителю. — Вы будете присутствовать при королевском совете, отец мой, — с надеждой прошептала она, — не правда ли? — Разумеется, дочь моя. Этой мой долг. Сир, я иду с вами. Король передернул плечами, но ничего не возразил, что позволило Ниане смутно надеяться на лучшее. Если сам униат Церкви возьмет под свою защиту ее брата, то для герцога есть надежда, а значит, надежда есть и для нее.                               *** Король и не собирался возражать, хотя бы потому, что чем больше Стефан думал об этом деле, тем яснее оно ему становилось. Вчера, на его глазах, Доминик Орберт посмеялся над надменным братом королевы, и энн Ренард решил поквитаться. Известно, что Арниери не прощают обид, тем более, соперничество между Ренардом Арниери и Домиником Орбертом давно стало притчей во языцех. По дороге король расспросил слугу, бросая встревоженные взгляды на Ориуса. Тот был черен лицом и двигался как сомнамбула. Стефан отослал бы друга домой, но знал, что там ему будет еще тяжелее, здесь же его будет поддерживать мысль о скором и справедливом королевском возмездии. Слуга рассказал все, что знал, хотя знал он не так уж много. Ночью, после того, как Его величество уехал, энн Доминик собрался и ушел. Такие отлучки не были чем-то необычным, слуги знали, что где-то в городе у их господина есть дама сердца, потому что, уходя, он часто прихватывал с собой цветы. Одни и те же. Белые лилии. Все это слуг ничуть не удивляло, собственно говоря, по их мнению, энн Доминик был достоин любви самой прекрасной и благородной из женщин. Но вот утром он не вернулся, хотя уже было время уходить в замок, на траурную церемонию. И только к полудню к воротам подкинули это… Слуга развернул, и бережно показал королю камзол, испачканный кровью. Судя по отметинам на ткани, энну Домнику досталось не менее десяти ударов кинжалом, и большая часть из них пришлась в спину. После такого выживет только Спаситель, он и не такое терпел, но не человек из плоти и крови. Камзол был тот самый, в котором король видел вчера своего коннетабля. Стефан прикрыл глаза ладонью, сердце разрывалось от боли. Доминик учил его владеть шпагой, Доминик всегда выслушивал его, всегда понимал. Он был другом, старшим братом, отцом, и вот его нет. В нападение случайных грабителей Стефан не верил. Не после того, что произошло вчера на его глазах. Доминик задел Ренарда Арниери и тот не забыл обиды. Он спросил глухо: — Тело коннетабля нашли? — Нет, Ваше величество. Скорее всего, сбросили в залив со скалы. Ну да, в залив. Так в Каверии избавлялись от врагов, вернее, от их останков. Иногда останки всплывали, но, увы, свидетельствовать против своих убийц уже не могли. — Ищите! — Да, сир. — …кошки. Король нахмурился. Пока он говорил об одном, недалеко от королевского возвышения осмеливались в такой момент обсуждать нечто совсем другое. — О чем вы там говорите, благородные энны? Благородные энны смутились. Один покраснел, второй побледнел, третий, поклонившись, вышел на полшага вперед. — Кошки, сир. С вашего позволения. Сегодня утром в старых катакомбах у скал нашли гору кошек. Мертвых, сир. Нынче ночью же и убитых. Придворный уже дрожал всем телом, понимая, что смерть нескольких сотен каких-то кошек не идет, конечно, ни в какое сравнение по важности с новостью о смерти Доминика Орберта. — Подите прочь, — невыразительно произнес государь, и шептуны сочли за благо исчезнуть. — Сир, напоминаю вам, что пока не найдено тело, энна коннетабля нельзя объявить мертвым, таковы законы, — не потрудившись понизить голос, спокойно заметил униат Линдих. Худые, узловатые пальцы экселенца перебирали четки, поблескивали пасторские браслеты из-под широкого рукава одеяния, на седые, как лунь, волосы, был наброшен черный капюшон. С изнуренного постом и ночными бдениями лица, на короля смотрели зеленые глаза, такие же непроницаемые, как отполированный до блеска зеленый мрамор. Стефан знал, что если взглянуть в них, то увидишь только свое отражение, но не более того. Прочесть мысли экселенца до сих пор не удавалось никому. Другое дело, что королю и читать их не было надобности. Власть, власть, и еще раз власть. Как можно больше власти, которая состоит из железа, что идет на мечи, и золота, которым эти мечи покупаются. — Так же, сир, напомню вам, что пока нет тела — нет факта убийства, пока нет факта убийства — не может быть обвиняемого. Может быть лишь подозреваемый. Чью вину еще нужно доказать. И доказательства должны быть весьма весомыми, коли уж речь идет о герцоге Арниери. Ниана порывисто вздохнула и в глазах ее загорелась надежда, которую Его величество тут же поспешил погасить, испытывая при этом горькое удовлетворение. Он, Ориус, Лагосса, все они потеряли сегодня очень многое, так пусть эта потеря коснется и королевы. Это будет только справедливо. — То, что герцог Арниери отсутствует, уже обвиняет его, — отрывисто бросил он, не потрудившись взглянуть на экселенца Линдиха. — Но я здесь, сир, — раздался спокойный голос, и эхом ему отозвался нестройный шум, взлетевший до сводчатого потолка зала, вплеснувшийся в открытые окна и двери. Шум изумления, негодования, но, к, неудовольствию короля, еще и восхищения. Кто-то из придворных уже открыто говорил о своей поддержке герцогу Арниери и требовал справедливого суда. Другие, более осторожные, помалкивали, чтобы потом присоединить свой голос к тому, кто окажется прав. Третьи подняли ажиотацию, показывая пальцем на брата королевы, который осмелился предстать перед королем в совершенно неподобающем виде. Сын Кровавого герцога прошел прямиком к возвышению, на котором стояли кресла короля и королевы, и изящно поклонился. Где бы ни проводил эту ночь энн Ренард, проводил он ее бурно. Камзол на молодом герцоге отсутствовал вовсе, рубашка была разорвана у ворота, рука небрежно перевязана какой-то тряпицей, и на ней проступили кровавые пятна. Под синими глазами залегли тени, лицо чуть осунулось, но в целом, как всегда, когда Стефан смотрел на своего родича, его посещало неуютное чувство собственной ничтожности. Да любого, рядом с энном Ренардом, посещало это же самое чувство. Потому что всего в нем было через край, всего хватило бы на троих. Стати, ума, наглости, силы, красоты, богатства, знатности. Любого, кроме Доминика Орберта, но Доминика больше нет. То, что его тело не найдено, ничего не значит, Стефан не видел смысла обманывать себя ложными надеждами. Мужчина смотрит правде в глаза, как бы глубоко она ни ранила. — Где вы пропадали, энн Ренард, — неприязненно поинтересовался он. — Мы вас искали. — Покорнейше прошу меня простить, сир, я слегка задержался. Небольшая драка. Несколько ваших верных поданных вежливо попросили меня поделиться с ними кошельком, а я им не менее вежливо отказал. Герцог демонстративно поднял руку. — Царапина, ничего страшного, но я собирался для начала привести себя в должный вид, а потом предстать перед Вашим величеством. Но услышал, что вы меня ищите, и решил поторопиться. От такой дерзости у короля перехватило дыхание. Этот наглец убил Доминика Орберта, а теперь предстал перед ними, не потрудившись смыть следы случившегося! И при этом оговаривается каким-то нападением разбойников! Презрительно скривив губы, и оглядев энна Ренарда с ног до головы, король осведомился: — А эту царапину, герцог, вы получили, случайно, не на дуэли с энном коннетаблем? Ниана вскрикнула, прижав руку к сердцу, а униат Линдих пробормотал что-то неодобрительное, но Стефана несло, несло так, что остановиться не было никакой возможности. Вся ненависть к брату королевы выплеснулась в эту минуту наружу, как едкая кислота. Энн Ренард всегда относился к принцу Стефану с нестерпимой снисходительностью. Застав его за фехтованием, пару раз дал совет, совет весьма дельный, но каким тоном он был сказан! Когда стало известно, что наследник завел себе любовницу из простых, когда к его услугам были все знатные дамы двора (за исключением порядочных, каковых было немного), энн Ренард откровенно высказался, что принц мог найти себе кого-нибудь получше, чем какая-то там дочь садовника. Обо всем этом молодой король помнил, и забывать не собирался. К гневу и изумлению короля, герцог рассмеялся. — Сир, если бы я дрался с энном Домиником, то не отделался бы царапиной. Поверьте, я был бы как минимум пару-тройку раз продырявлен, не исключаю, что после этих ран я бы уже не поднялся. А что с ним, кстати? Стефан молча указал пальцем на окровавленный камзол, который Ориус Орберт прижимал к груди, как величайшую святыню. По лицу Ренарда пробежала тень. Отбросив со лба белокурые пряди, он хотел было дотронуться до ткани, пропитанной кровью и грязью, но барон Орберт не позволил, глядя на герцога с нескрываемой ненавистью. Герцог пожал плечами. — Я вижу камзол, сир, но я не вижу в нем энна коннетабля, ни живого, ни мертвого. — Конечно, все потому что вы… Стефан хотел сказать: «Все потому что вы убили его и выбросили тело, дабы ничто не указывало на ваше подлое деяние», но со своего места подал голос униат. — Сир, я протестую против голословных обвинений. Речь идет о герцоге Ренарде Арниери! Он первый дворянин вашего королевства, и, позвольте напомнить, первый наследник трона, пока у вас, сир, нет детей. Ибо, как всем известно, ваш прадед Стефан I был женат на Стефании Железной Арниери, а дед энна Ренарда и энны Нианы был женат на вашей бабке Илсии. Это была чистейшая правда, но правда сейчас не могла потушить мстительный гнев короля. — Перед законом все равны, экселенц, — запальчиво воскликнул он. — Перед законом да, сир, но не перед беззаконием, — с достоинством ответил униат, и, величаво поднявшись со своего кресла, стоящего лишь на ступень ниже трона короля, простер над головой герцога свою длань. — Именем Святой Церкви я беру это чадо под свою защиту до тех пор, пока его вина не будет доказана окончательно и неоспоримо, и не будет подтверждена тремя беспристрастными и неподкупными свидетелями, как того требуют законы королевства Лагоссы. А до тех пор герцог Арниери, считается невиновным в глазах Спасителя и людей. Ниана, не скрывая облегчения, разрыдалась. Униат принялся ее отечески утешать. Ренард Арниери скучающе изучал стену за спинкой трона, словно там были написаны все тайны мироздания. К неприятному изумлению короля, по залу, после слов униата, прошел одобрительный гул. Предатели. Кругом одни предатели. Только в глазах верного Ориуса читалась скорбь и боль, и Стефан как мог, взглядом утешил друга. Ничего еще не закончено. Все только начинается. — Да будет так, — отрывисто бросил он, и, встав, вышел из зала, не обращая внимания на лживые поклоны.                               *** Личные покои униата Линдиха Авелве были обставлены скромно, если не сказать, бедно. В кабинете самого могущественного человека Лагоссы не водилось не то, что ковров, простых циновок на полу не лежало, только голый камень. Ни золота, ни серебра, ни проблеска драгоценных камней, а знак Спасителя самый простой, деревянный, такой висит в домах крестьян. Обвиняли экселенца во властолюбии, обвиняли в жестокости, но никто не мог обвинить его в тяге к роскоши или иным каким недостойным плотским удовольствиям. Тем более странным, более того, вызывающим было присутствие сегодня в этих стенах женщины. Молодой, красивой женщины, чью красоту и молодость только подчеркивал траур. Но и траур этот был роскошен, даже соблазнителен. Черная парча, созданная руками искусных ткачих из Ислега, ценилась дороже шелков и бархата, а рубинам с черной искрой, горевшим на белой шее и на груди энны Карлины и вовсе цены не было. Униат неодобрительно покачал головой, оглядев все это великолепие, брезгливо примостившееся на краешке жесткого стула. — Я не вижу в тебе смирения и не вижу искреннего горя, дочь моя. Ты не оплакиваешь свою утрату? Вдова магистра демонстративно зевнула, прикрыв алый чувственный рот веером из черных перьев. — Не оплакиваю. Зато я и не притворяюсь, экселенц. — Иногда, энна Карлина, неплохо бы и притвориться! Хотя бы для того, чтобы не вызывать у людей ненужных сплетен и пересудов. — Я ослышалась, или вы учите меня лицемерию, отец мой? Молодая особа явно насмешничала, и это выводила униата из себя, но он, экселенц Линдих, маркиз Авелве, с младых лет посвятивший свою жизнь Спасителю, никогда бы не достиг высшего церковного поста, если бы не умел себя сдерживать. Гнев, любовь, привязанность, страсть — все это наши враги, с ними надо бороться, беспощадно и безжалостно. И он боролся, до сих пор, ежедневно и еженощно, и будет бороться до своего смертного часа. — Я учу тебя осторожности, Карлина, — сухо ответствовал он. — И будь благодарна, что учу только на словах. — Посмотрите на это с другой стороны, экселенц. Пока я трачу деньги на наряды, меняю любовников каждую ночь, и каждый день радую Каверию маленькими скандалами, кому придет в голову то, что я ваша дочь? Так что считайте, что таким образом я выражаю свою заботу о вас, отец мой. Берегу ваше честное имя. В ручку веера из черных перьев птицы раух, воздушных и пушистых (каждое перо — золотой нобль с розой, годовой доход какого-нибудь купца, торгующего вином или оливками) было вделано маленькое круглое зеркальце, и бесстыжая девчонка принялась разглядывать себя в нем с явным удовольствием. Но, какой бы бесстыжей она не была, а дочь. Тайная, но дочь, и униат не мог отказаться от своей плоти и крови, хотя часто корил себя за это. Карлина усложняла его жизнь как только умела, а умела она многое. Правда, иногда бывала и полезна. Экселенц прошелся по своей келье, и вернулся за свой рабочий стол, чтобы вернуть встрече с дочерью хоть какое-то подобие строгости и порядка. Стол был единственно роскошным предметом обстановки в этой келье аскета, к нему униат питал нежную слабость, как к живому существу. Покоился он на массивных ножках в виде львиных лап, столешница была из отполированного красного дерева. Еще у стола были свои секреты, и некоторые из них были смертельно опасны для тех, кто решился бы открыть некоторые из ящиков без разрешения хозяина. В них униат хранил самое ценное. Например, письмо матери Карлины, в котором она извещала его о том, что у нее родилась дочь. Копию метрики девочки, названной Карлиной, чей мать и отец неизвестны, а сама она, новорожденной, подкинута к порогу женской обители святой Лагерды, где и воспитывалась до четырнадцати лет. А так же подробное и красочное жизнеописание дальнейшего жизненного пути энны Карлины, составленное рукой самых разных лиц, с его, униата, личными пометками. Кроме того, свидетельство о том, что энн Эйлик Россе удочерил сиротку и дал ей свое имя, и расписка о том, что энну Эйлику Россе была выдана из личной казны униата весьма солидная сумма золотом. За что — в расписке не указывалось. Об этом знали только трое, вернее, уже двое, отец и дочь. — Расскажи, что произошло этой ночью, — сдержанно приказал он, прикрыв глаза и внутренне приготовившись к очередной колкости от Карлины. Разумеется, она своего не упустила. — Во всех подробностях рассказать, экселенц? Вдова весело блеснула зелеными глазами. Развлекается, негодница. — Извольте, отец мой. Еще до того, как мой супруг скоропостижно скончался, мы с энном герцогом условились о встрече, и я решила, что ни к чему отменять свидание. Внезапная кончина мужа, это так печально, но муж прекрасно полежит в крипте и без моего личного присутствия. Главное же скорбеть в сердце своем, не так ли? Энна Карлина улыбнулась краешками пунцовых губ, невинно так, нежно. Не удивительно, что эта женщина с успехом кружит головы мужчинам, подумалось униату. Мать ее была такой же. А еще лживой, распутной тварью. — Ближе к делу, энна. — Я разделась. Медленно. Энн Ренард не любит, когда это делают быстро. — Карлина! Униат пристукнул ладонью по столу, давая понять дочери, что она переходит всякие границы. — Он тоже, — продолжила молодая вдова, словно не замечая негодования отца, но экселенц Линдих видел, что она наслаждается им, как кошка сливками. — Потом мы занялись любовью, два раза, то есть, простите, два раза предались ужасному греху сладострастия. А потом пришла королева и прогнала меня. — Думаю, далеко ты не ушла? — Я была неподобающим образом одета для дальних прогулок, отец мой, поэтому ограничилась соседней с опочивальней комнатой. Униат кивнул с невольным одобрением. Несмотря на кажущееся легкомыслие, Карлина была очень умна. И хитра. Что делало ее очень опасным врагом. Пока что они не враги, скорее союзники, но кто знает, что готовит нам день грядущий? Он сомневался, что новоиспеченная вдова способна хоть к кому-то испытывать привязанность и благодарность. Змеиная порода. — И о чем они говорили? Только не лги мне, что ты не подслушивала. Вдова рассмеялась, даже не собираясь отрицать очевидное. — Королева отчитала брата за ссору с энном Домиником, а потом сказала, что будет просить у короля для него место моего покойного мужа. Она хочет сделать герцога магистром. Но не просто магистром, а Великим магистром, хотя я понятия не имею, что это значит. — Очень многое, — сухо произнес экселенц, про себя поражаясь неожиданной хватке Нианы Арниери. — В истории Каверии был только один Великий магистр, дед графини Оддиго, Керк Оддиго, и упаси нас Спаситель от появления еще одного такого. И что же ответил герцог на такое заманчивое предложение? Карлина пожала белыми плечами, особенно белыми по сравнению с черной тканью платья. Униат заподозрил, что траур она снимет не скоро, уж очень он был ей к лицу. — Ничего не сказал. — Очень осторожно с его стороны, — хмыкнул экселенц. — Потом королева ушла, я пришла, но настроение у герцога было уже к любви не располагающее, и он приказал готовить носилки. После чего приводил меня до дома. — И куда он направился после этого? — Спаситель на небесах, да откуда же я знаю, экселенц? По кабакам, по борделям… куда угодно. Наш герцог — человек обширных интересов и неожиданных знакомств. Экселенц замолчал, прикрыв глаза и сложив вместе ладони, обдумывая все, что сказала ему Карлина. — Вы не спросили меня о главном, — дерзко вмешалась в его мысли молодая вдова. Униат медленно поднял холодный взгляд на дочь. — Это о чем же я не спросил вас, энна? — О том, как умер мой муж. Линдих Авелве утомленно вздохнул, взмахнув рукой. Ангельским крылом взлетел просторный белый рукав. — Я ничего не хочу об этом знать. Достаточно того, что я не знаю, как умер Доминик Орберт, и умер ли он вообще. — Да? А вот я хочу. И, предупреждаю вас, экселенц, я узнаю. Карлина присела перед униатом в дерзком реверансе, подметая каменный пол черной парчой, и удалилась, поигрывая веером, оставив родного батюшку и духовного отца Каверии в некотором неприятном недоумении. Признаться, экселенц был уверен в том, что это его дочь отправила на тот свет надоевшего муженька. Это было бы большим грехом, но, как бы повернее выразиться, грехом понятным и объяснимым. Более того, договариваясь тайно об этом браке, он в глубине души рассчитывал на подобный исход, предполагая, что молодая и темпераментная энна Карлина не станет долго терпеть подле себя такого мужа, как энн Эйлик. Оказывается, нет. Оказывается, есть кто-то, кто решил таким образом избавиться от магистра Россе. Зачем? Не затем ли, чтобы освободить для посягательств завидную должность? Духовный отец Каверии поджал губы, перебирая в уме, как бусины в четках, имена и лица, то и дело возвращаясь мыслями к королеве. Неужели Ниана решилась на такое ради брата? Экселенц решительно отверг это предположение. Нет, невозможно. Он знал эту девочку с младенчества. На хладнокровное убийство тихая дочь Кровавого герцога не способна. Она честолюбива, да, но честолюбива только потому, что лишь власть дает ей защиту, а Ниана очень нуждается в защите, ну и потому, что она Арниери, Первая кровь. Но она добра и очень набожна. Энн Ренард же к придворным должностям относится с высокомерной брезгливостью, и занять должность магистра его можно было заставить лишь в наказание. Значит, есть при дворе кто-то, чьи амбиции весьма серьезны, и о ком экселенц ничего не знает. И это очень, очень плохо, потому что униат Линдих взял себе за правило знать все и обо всех. Только так можно выжить. Только так можно править.