Розы для короля

По улицам Каверии тянулись длинной цветастой змеей шествия и хороводы. Взявшись за руки, горожане смеялись, танцевали, передавали из рук в руки кувшины с вином… некоторые падали – и засыпали там, где упали. Столица королевства как начала гулять три дня назад, так никак не могла остановиться. Или не хотела? Даже ночь не останавливала этот бесконечный праздник. Только темнело – на улицах сумасшедшими светляками начинали плясать факела, фонари, светилось пламя тяжелых белых свечей, тех, которые зажигались только по большим праздникам, в благодарность Спасителю за то, что не обошел милостию своей… Не обошел. В столицу вернулась королева и наследник, и посреди всеобщего ликования и любви к Белой Розе, никто не задался вопросом, куда делась энна Карлина. Делась и делась. Зато каждый мог поприветствовать воссоединившуюся королевскую чету, улыбающуюся своим подданным с балкона Базилики Всех Святых. Ждали только приезда энна Ренарда Арниери, после чего, по мнению жителей Каверии, наступит тишь, гладь, да божья благодать, и будут жить они долго все и счастливо… – Я отправил навстречу вашему брату почетный караул, Ниана. Его величество Стефан стоял рука об руку с королевой Нианой. Улыбался. Кивал своим верным поданным. Время от времени касался нежнейшим супружеским поцелуем прохладной щеки жены, что вызывало в толпе неизменные крики восторга. Рядом лучился святостью экселенц Эвенар. Надо отдать тому должное, со своей миссией незаконнорожденный родич короля справился блестяще – Ниана вернулась к мужу и в столицу, вместе с сыном, красивым, сильным мальчиком, очаровавшим сразу и двор и город. Стефан же рядом с маленьким Эаром обрел, наконец, покой. В тот самый момент, когда мальчик побежал к нему навстречу, раскинув руки, такой хрупкий, маленький, прелестный, неловкий еще в своих первых шагах… и когда он, наконец, прижал сына к сердцу, мир для него обрел смысл. Пусть запоздало, но все же. Сейчас Стефан не вспоминал, как негодовал по поводу беременности жены, как желал, чтобы это дитя никогда не появилось на свет. В прошлом, все ошибки в прошлом. Он продолжился в сыне, чего еще желать? И король с благодарностью улыбался похорошевшей Ниане. Слов нет, материнство пошло ей на пользу, хотя, как ни старался Андтард, он не мог вызвать в себе пылкого влечения к жене, как это было с Карлиной Россе или даже с Золотой Розой, Делией Орберт, пока та, разумеется, не стала тем, чем стала, то есть собой. Но стоит не забывать, что все его беды из-за двух этих женщин, соблазнивших его и околдовавших! Они ни в чем не виновен, но должен искренне раскаяться в совершенном грехе – так увещевал короля униат Эвенар. – Я уверен, сир, герцог оценит и вашу доброту, и вашу заботу. Голос униата прямо-таки сочился медом, и улыбка Нианы была не менее сладкой. - Экселенц совершенно прав, сир. У Ренарда много недостатков, но он умеет быть благодарным. Сердце подсказывает мне, что все наши разногласия в прошлом, и больше мой брат не доставит огорчений моему дорогому супругу. Стефан хмыкнул. Разумеется, больше не доставит. Расправил на руке белую перчатку, расшитую серебром. Сегодня, против обыкновения, он был в белом, с ног до головы. Лишь корона на голове сияла золотом. Ниана сочла, что это напоминание об их свадьбе и намек на то, что нынче они начинают все сначала, и прошептала что-то глупенькое о своей вечной любви, Андтард в это щебетание не вслушивался. Правда была в том, что сегодня у Стефана был праздник. Уже завтра ему предстоит нарядиться в черное, но сегодня – день его тайного торжества. Его величество обменялся красноречивым взглядом с униатом. Может быть, экселенц Эвенар и не был святым, но они со Стефаном хорошо понимали друг друга. А грехи… замолим грехи! – Едут! Едут! Король даже вздрогнул, хотя вот уже час как ждал этого крика. Надменный поганец Ренард Арниери изволил опаздывать даже на свою собственную смерть. Взглянув украдкой на жену Стефан удивился тому, как та спокойна. Знала же, что брат едет на смерть, отлично знала, однако даже не побледнела. Король даже задался вопросом, который не приходил в его голову раньше – откуда у его жены такое хладнокровие и не обернется ли оно когда-нибудь против него же. Тем временем, на площади перед Базиликой поднялось необычайное волнение. Каверия любила своего молодого, красивого и беспутного герцога и всем хотелось на него взглянуть после столь долгой разлуки. Королевским гвардейцам пришлось теснить толпу, но приветственные крики были прекрасно слышны на балконе и заставляли Стефана едва заметно морщиться. – Да здравствует наш герцог! – С возвращением, энн Ренард! – Да здравствует Арниери! Стефан наклонился, чтобы лучше разглядеть своего дерзкого родича. Как и предсказывала Ниана, он появился с совсем небольшой свитой. Пожалуй, почетный кортеж и тот был многочисленнее. А еще при виде Ренарда короля охватило такое знакомое, такое острое чувство зависти. Герцог, как всегда, был красив, полон сил, и эта красота и сила словно бы расходились от него волнами, в которых захлебывались от счастья все, кто его видел. Неистовствовали женщины, кидая цветы ему под ноги, и даже мужчины готовы были на все, только чтобы оказаться поближе к блистательному Арниери. А что же король? Сегодня утром зеркало с безжалостной честностью показало Стефану, что болезнь не прошла бесследно: пожелтевшая кожа, морщины… он словно постарел на десять лет. Это все колдовство Делии Орберт. Но теперь, когда она мертва (а экселенц уверил Стефана в том, что обе его жены мертвы) все будет хорошо, к нему вернутся силы, и молодость, а с сегодняшнего дня никто никогда не будет сравнивать его с герцогом Арниери и кричать «слава энну Ренарду». Король поднял руку, приветствуя родича, и Ренард спешился. Спешилось его сопровождение. Замерли все, ожидая от короля тех самых – милостивых слов приветствия. И они были у него заготовлены. Заучены наизусть. И каждое слово, каждая интонация отшлифована, выверена, как точно вымеряют яд, который собираются подсыпать в вино врагу. Но сейчас он смотрел сверху в низ, смотрел в лицо Ренарда и слова эти застревали в горле. Не он убил Доминика, не он. Не он первый начал эту войну, а он, Стефан, всегда хотел смерти Арниери. Из зависти хотел, из ненависти к тому, что у того всегда было и чего никогда не будет у короля Лагоссы… Солнце сияло над головой энна Ренарда, словно рука Спасителя, предупреждавшая короля: «Не смей!» – Сир, – прошипела змеей Ниана, и Его величество очнулся от этого странного забытья. А ведь еще немного, и он бы, пожалуй, отдал приказ отменить все… – Добро пожаловать в столицу, герцог! Мы с королевой Нианой приветствуем вас в Каверии и заверяем в своей вечной любви! Пусть все недопонимания, что были между нами, останутся в прошлом. Отныне вы – наш возлюбленный брат, и ничто это не изменит. Вот и все… Стефан кивнул, будто бы завершая свою речь, а на самом деле давая знак. Стрелки, которыхпо приказу короля разместили на крыше Базилики и Ратуши выпустили стрелы, но настигли они свою цель, или нет – Стефан Андтард увидеть не успел, потому что одна из них вонзилась ему в грудь. Король осел, по белому атласу расползлось кровавое пятно… Близко, совсем близко он увидел торжествующее лицо Нианы Арниери. Затем все затянуло серым туманом, закончилась жизнь Стефана Андтарда, закончилось его правление, и каким же бесславным оно было! Мрачные предчувствия, терзавшие Ренарда Арниери всю дорогу, поблекли перед радостью снова оказаться в Каверии. А он считал, что этот город навсегда будет в его памяти место смерти Доминика. Скорбь по другу была, но была и радость. Все же он любил столицу Лагоссы и столица любила его. Герцога Ренарда подхватили ликующие крики толпы, и понесли, словно прибой, к площади перед Базиликой, и оставили у ступеней лестницы, а наверху, на балконе, стояла его сестра и ее муж, король, и герцог Арниери мысленно вознес благодарность Спасителю. Похоже, на этот раз его глупенькой сестре повезло. Ее не убили, не заточили в темницу, каприз Стефана снова вернул ее на трон. Странный, непонятный каприз. Теперь узнать бы еще о судьбе Карлины Россе… Спешившись, он поклонился королю и королеве, успев удивиться – почему его не встречают здесь, внизу, а вещают с балкона, но какая разница? Успеет он еще налюбоваться вблизи на своего родича. До оскомины успеет. А дальше… Ренард и сам потом не смог вспомнить, как оно все произошло. Свист стрел, тень, заслонившая солнце, крики. И только через мгновение он понял, что это Северин закрыл его своим телом, и бывший каторжник Хват Михаэль и Мартин Вей – вот он, лежит на камнях площади, а на губах пузырится кровавая пена. Поймав взгляд герцога, попытался улыбнуться. - Вот и все… мать твою затейницу… Бережнопридерживая Северина, герцог опустился на мостовую, не слыша, не слушая возмущенного рева толпы. Не слыша криков на балконе. – Брат. В груди Северина Авелве сидел арбалетный болт. – Жаль… О чем сожалел – сказть не успел. Закурыл газа и перестал дышать. И все. Подняв лицо к небу, такому безмятежно-синему, равнодушному, жестокому, Ренард Арниери закричал, и крик этот смешался с криком и плачем его сестры, с криками ужаса и горя толпы. – Король! Короля убили! На площади творилось страшное. Кто стрелял, откуда стреляли? Королева рыдала на балконе, униат тщетно пытался что-то кричать толпе, но его голос терялся в стонах и плаче. А потом кто-то первым выкрикнул: «Ренард Арниери – наш король». Но выкрикнул же, да так, что это услыхали, и подхватили, и скоро, кажется, сами камни старого города кричали: «Корону Арниери! Корону герцогу Ренарду!». – Унесите тело короля в крипту, – глухо распорядился экселенц, отеческим жестом обнимая рыдающую Ниану. – По его Величеству будет назначено всенощное бдение. Мужайтесь, моя королева. Ради вашего сына – мужайтесь! Вы нужны нашему принцу и вы нужны нам! – Эар должен был стать королем, – яростно прошептала Ниана, в порыве ужасной скорби припадая к плечу униата. И кто бы ее осудил. Потерять мужа, едва не потерять брата… – Я знаю. – Все зря! Все зря! Послушайте, как они кричат! – Тише, моя королева. Ничего не бывает зря. Значит, такова воля Спасителя, хотя мы не ждали такого. Для чего-то он решил сохранить жизнь вашего брата… Но ничего. Энн Ренард слишком любит своего племянника, чтобы лишить его короны. Ваш сын будет королем. Хрупкие плечи Нианы вздрагивали под ладонью рыжеволосого униата. – Обещаете? – Обещаю, моя прекрасная королева.                                     *** Солнце зависло в зените, поливая жаром белые кости на берегу, старую башню, молодую женщину, замершую на пороге, подставившую солнцу лицо и живот, натянувший ткань платья. – Не стой на жаре, девочка моя, – окликнула ее мама Дора. Карлина хотела было отмахнуться от надоевшей заботы старой сводни. Ставшей при ней и нянькой и повитухой, но вскрикнула. Боль в животе возникла внезапно, и была такой сильной, что Карлина не удержалась на ногах, упала на колени. Мама Дора тут же подоспела, обняла молодую женщину, помогая подняться, и ахнула – по подолу растекалось пятно. – Святые небеса! Да ты рожаешь, девочка моя! – Нет! Слишком рано! – простонала Карлина Россе. – Это уже не нам решать. Давай-ка, заходи внутрь, да постой тут я принесу из спальни тюфяк… помоги нам святая Лагерда! С причитаниями и охами бывшая сводня убежала, а Карлина стояла у окна, вздрагивая и вскрикивая при каждом приступе боли. Неужели это конец? Она умрет здесь, на острове, она и ее дитя, потому что слишком рано ее девочке появляться на свет. Умрет, и их кости смешаются с костями тех неведомых чудовищ, что лежат на берегу. Жесткий соломенный тюфяк был брошен на пол, у очага. Мама Дора повесила на огонь котел с водой, убиваясь, что нет здесь ни трав, которые кровь останавливают и боли унимают, ни крепкого вина… ничего нет, только кости вокруг, да водоросли, да крепкая брага из них, и сводня тайком уже выпила для храбрости, потому что руки дрожали. Много чего на своем веку видела мама Дора, очень многое. Достаточно для того, чтобы понять – похоронит она сегодня свою кошечку. А Карлину Россе сводня любила, как родную дочь. За характер упрямый, за красоту, за ум. Умна была ее девочка, вот, даже королевой стала, только корона-то ее и убила. Расправился с ней муженек, а что еще жива, так спасибо экселенцу Людвигу… хотя, получается, что так, что так – один конец. Сводня опустилась между разведенных коленей Черной Розы, положила ладонь на живот, ходящий ходуном, приказала решительно: – Тужься, девочка. Карлина тужилась. Кричала так, что, наверное, слышно было на весь остров. Несколько раз впадала в беспамятство и видела Стефана. Бледного, печального, с кровавым пятном на груди. Он шел за ней, и тоскливо повторял: – Прости меня, прости… Карлине было страшно, она ускоряла шаг, бежала сквозь серый туман туда, где кричало ее дитя. Но Стефан не отставал. Ускорял шаг и все так же звучало в ушах: – Прости меня, прости… В себя Карлина пришла от отнюдь не нежной оплеухи, которую ей закатила ее повитуха. – Не смей! Не закрывай глаза! – Мама Дора… я не могу, я устала. – Тужься! Но за окном уже темнело, и сил совсем не осталось, и Карлина готова была на все, только чтобы эта пытка закончилась. Глаза сами закрылись. И опять серый туман, и опять Стефан Антард. Хватает ее за руки, а пальцы у него такие холодные, совсем как лед! – Прости меня, прости! Прости… Карлине хотелось сказать, что никогда она не простит короля за то, что он сделал, с ней, с ее отцом… никогда, и пусть горит в аду. Но не смогла. – Я прощаю тебя, – устало кивнула она. – Прощаю тебе, Стефан Андтард, смерть моего отца, прощаю за то, что ты хотел меня убить и мою дочь. Прощаю. Иди с миром. Когда Карлина Россе открыла глаза, за окном была ночь, но та ли эта ночь или следующая, или так, что будет за следующей – она не знала. Руки легли на живот. Ребенка в ней не было. - Мама Дора? Голос был тихим, испуганным. - Девочка моя, да неужто очнулась? Сводня поспешила приподнять Карлину Россе, понесла к губам плошку с водой. Та пила жадно, проливая на себя. - Мама Дора, а мой ребенок? - Умерла наша принцесса, кошечка моя. Прожила пару минуточек и умерла, даже не закричала. Карлина попыталась приподняться, но тело не слушалось. - Принеси мне мою дочь, мама Дора. Я хочу ее видеть. Сводня отвела взгляд, промокнула глаза краем передника. - Да уж похоронили ее, милая моя, по местному обычаю, они тут в море хоронят. Прости, девочка, ты четыре дня в лихорадке лежала, боялась, что и тебя придется… Карлина Россе отвернулась к стене, не слушая причитаний мамы Доры. Ее дочь мертва. Какая теперь разница, что будет с ней, с королевством, со всеми королевствами мира. Ее дочь мертва. Над Островом Костей взошла луна. Бледная, тусклая, и холодный ее свет струился вниз, на башню, на берег, на место под скалой, куда жители острова сносили своих умерших. Кости, устилавшие берег, слабо зашевелились.