Мы с тобой (не) друзья

8 сентября Как и договаривались ещё 30 августа, в первый же свободный осенний день, который всё ещё был тёплым и радостным, Алина и Ева отправились в парк, чтобы вторая могла написать картину к следующему уроку изобразительного искусства в художественном колледже.       На часах было уже чуть больше двенадцати дня, а Евсеева, держась за поручень, ехала на встречу к лучшей подруге. Чайковская уже должна была подъехать к парку и ждать её на их любимом месте вместе с её другом детства.       О, Ева была очень точна и принципиальна, когда дело касалось кого-то дорого ей, а тем более её лучших друзей. К тому же, Чайковская легко смущалась. И по этим причинам она никак не хотела раскрывать личность её друга детства, хотя рассказывала о нём много.       Алине нравилось слушать об этом фантомном человеке, потому что в такие моменты Ева словно жила какой-то совсем другой жизнью, была другим человеком. И пусть на все уговоры Евсеевой показать его она отвечала чётким нет, никогда даже вместе их никуда не приглашала, аргументируя тем, что они не поладят, сегодня, наконец-то, наступил момент долгожданной встречи.       Алина буквально выпорхнула из троллейбуса, торопливым шагом направляясь к небольшому парку, где на детской площадке резвились дети. Среди деревьев, кустов и цветов петляли дорожки, выложенные камнем, а от некоторых из них отходили ответвления: протоптанные узкие аллеи терялись среди травы. Было небольшое озеро, явно сделанное в этом месте человеческой рукой.       Чтобы перейти с одной стороны небольшого озерца на другую, можно было обойти его, а можно просто пройти по узкой дорожке из камней, этим самым сократив себе дорогу. Евсеева всегда выбирала второй путь, находя его более весёлым и быстрым.       Ноги уже привычно переступали с одного влажного камня на другой. Девушка двигалась уверенно и стремительно, словно ей придавало сил идти вперёд всё вокруг: хорошая погода, всплески воды, детские крики и шум листвы…       Тёплое солнышко заставляло Евсееву забывать, что уже не лето, что в понедельник нужно будет снова пойти в «место унижений», чтобы терпеть Дроздову, которая будет продолжать отравлять ей жизнь.       И сейчас даже эти мысли не смогли испортить прекрасное настроение девушки.       Оказавшись по другую сторону озерца, перед небольшим зелёным холмиком Алина остановилась, чтобы подумать: ей идти напрямик или лучше по асфальтированной дорожке?       Пошла девушка по дорожке, а если точнее, то по тоненькому бордюру. И вот, её тропа плавно сворачивает вправо, Алина делает то же самое, останавливаясь перед их любимым, самым тихим местом в парке.       Поскольку это уже почти конец парка, людей здесь не бывает, зато здесь всё самое красивое: ступеньки, которые ведут медленно вниз. На каждой второй ступеньке широкие цветочные клумбы, огороженные камнями, а после каждой второй ступеньки — свободное пространство, которое не сразу бросается в глаза из-за клумб. И так около десяти ступенек вниз.       Там, среди цветов, они и любили раньше сидеть, а потом как-то перебрались на более ровное место, покрытое зелёным ковром травы.       Положив деревянный планшет на клетчатое покрывало, которое резко выделялось на фоне зелёной травы и совсем смешно смотрелось рядом с какими-то детскими пледами, которые все были уложены рядом, создавая одно большое место для отдыха, Ева крепляла к нему лист нужного формата. Рядом с девушкой лежал её кожаный коричневый рюкзак, заполненный необходимыми для рисования предметами и кучей безделушек. На соседнем пледе лежали вещи, очевидно, друга Чайковской.       Алина улыбнулась, следя за тем, как точно и уверенно делает каждое своё движение Ева, как она за все эти годы отточила своё мастерство, а теперь лишь смело пользовалась им, добираясь до своей цели.       И Чайковская сама этого не замечала за собой, зато Алина — всегда. И порой даже такое блистательное стремление заставляло Евсееву ощущать себя немного некомфортно, ведь она, хоть и тоже стремиться к нужной ей цели, делает это совсем по-другому, несмело и неуверенно.       Алина ступала тихо, хотя трава под её ногами явно хотела выдать девушку, спугнуть волшебную ауру вокруг Евы, прогнать прочь молчаливое восхищение Евсеевой. Звенели брелки на рюкзаке. Многие из этих безделушек были у них с Евой парными, но последняя предпочитала цеплять их исключительно на ключи.       Чайковская обернулась, когда закончила заниматься своим делом: к деревянному планшету для рисования был прикреплён лист, рядом в металлическом пенале лежали простые карандаши разной плотности, три стирки, которые то терялись, то находились снова. — Лина! — Ева как-то не удержалась, в потому не смогла контролировать громкость своего голоса. Вытащив из уха наушник, девушка даже не попыталась остановить музыку на телефоне. — Привет.       Евсеева улыбнулась, примечая, что рыжие волосы подруги, завиваясь, были собраны в хвост на макушке. Значит, она снова сидела допоздна в телефоне, а потому проспала и в хаосе не успела выпрямить волосы. — Чем ты полночи занималась, м, птичка моя? — Алина накинулась на подругу с объятиями, быстро чмокнула её в щёчку и с наигранной подозрительностью заглянула в ей в глаза.       Ева ладонью упёрлась в щеку подруге, как бы намекая на то, что им (точнее, ей) нужно немного личного пространства, а значит, Алине придётся переместиться в сторону. — Смотрела фильмы, — безразлично пожала плечами Ева. Ей было всё равно, как проводить ночь, ведь, в итоге, спать всё равно хотелось, а так хотя бы интереснее. — Горе ты луковое, — покачала головой Алина, поудобнее устраиваясь на пледе.       Ева продолжила доставать что-то необходимое ей из рюкзака, а Евсеева старалась не мешать подруге. В конце концов, они так уже несколько раз сидели. От Алины требовалась только молчаливая компания, иногда — мороженое.       Евсеева оглянулась по сторонам, уделяя большое внимание мужским вещам, которые, словно чужие и давно забытые здесь кем-то до них, лежали, не привлекая никакого внимания со стороны Евы.       Девушка перенесла весь свой вес на одну руку, упираясь ладонью в плед, пристально вглядываясь во что-то, что очень сильно напоминало голубую джинсовку. Впрочем, небрежно брошенная верхняя одежда могла быть чем угодно и принадлежать кому угодно.       Лина многозначительно улыбнулась, кидая вопрошающий взгляд на подругу; ей нужны были подробности, причём чем больше, тем лучше. Ева даже отвлеклась от своего пенала, где она искала среди кучи карандашей нужный ей, понимая, что без объяснений Евсеева не отцепиться.       Но художница продолжала молчать, потому то и сказать-то, с общем, ей было особо нечего: знала, что подруге интересны подробности, чувства и откровения, а в лучах тёплого сентябрьского солнца, где-то в парке она никогда на такое не пойдёт. Друг должен был вернуться с минуты на минуту, ведь невозможно покупать сладости так долго.       Посмотрев на Алину какое-то время, девушка снова принялась ковыряться пальцами в пенале, ворочая карандаши. Деревяшки издавали приглушённый стук, который слышала исключительно Ева, ведь Евсеева предпочла просто обрубить эту линию. В конце концов, придёт парень и она сама всё узнает. — А вот и я! — воскликнул кто-то у Алины за спиной, что у светловолосой из рук начал выскальзывать стакан с водой. Содержимое начало расплёскиваться — немного пролилось на плед и её ногу. Хотелось разозлиться, но начинать знакомство с кем-то, кто был дорог её лучшей подруге, с агрессии было не самой лучшей идеей.       Поэтому Евсеева тихо и сдержанно выдохнула, чтобы не привлекать лишний раз внимание молодого человека, а потом поднялась с пледа и обернулась. К тому моменту Ева уже отложила в сторону пенал и подошла, чтобы представить друг другу друзей. — О, миледи, рад нашей новой встрече, — завёл свою старую песню о главном парень, которого так непривычно было видеть без сюртука и короны, в самых обыкновенных джинсах и кроссовках, в какой-то лёгкой майке.       Алина удивилась: ему не шло быть обыкновенным человеком, говоря подобные речи. Он был словно с другой планеты, из другой Вселенной, а то, что творилось в его голосе оставалось секретом. А ещё ему была к лицу та одежда, в которой он был, но корона, которой не было, всё равно словно бы сияла в его светлых кудрях. — Пока не могу сказать, что это взаимно, — конечно, Алина помнила о том, что агрессии быть не может, но лёгкая ирония сопровождала их невидимой спутницей на протяжении всех встреч. И теперь она их не покинула, была четвёртой в их странной компании. — Вы… Вы знакомы? — Ева пальцем показывала то на Олега, то на Алину. Казалось, будто от удивления у девушки сейчас начнут глаза бегать в разные стороны, а потом она, совершенно потерявшись в пространстве, упадёт в обморок.       И хотя Чайковская была не из мечтателей (суровая реальность — всё, что её обычно интересовало), сейчас она допускала полёт невероятной фантазии: как она будет терять сознание, а Макаров, как настоящий принц, подхватит её. Так всегда было в кино. И после этого отношения возлюбленных всегда переходили куда-то на новый уровень, словно обморок предвещал беду. — Мы познакомились на благотворительном вечере, — пояснил Олег. — Я звал тебя, но ты была увлечена учёбой и картинами.       Нельзя было сказать, что молодой человек упрекает подругу за её поведение, но он целенаправленно заставлял её чувствовать себя виноватой. Когда другие чувствуют себя обязанными и виноватыми перед ним, то Олегу намного проще жить. В конце концов, это был его стиль жизни.       Евсеева почувствовала: парень говорит это не из-за того, что случайно взболтнул о том, что его могло обидеть или оскорбить. И это стало причиной, чтобы послать в его сторону недружелюбный взгляд. А Ева неловко начала качать головой. Её плечи немного осунулись вниз, а на лице появилась неясная гримаса из разочарования и сожаления. — Ясно, — без особого интереса кинула Чайковская.       Было тяжело раз за разом сталкиваться с тем, что люди не принимают тебя в обществе. «Разве это профессия? Тебе нужно что-то более реальное, например… Как насчёт экономического или юридического образования. Твои картинки не смогут обеспечить достойную жизнь», — слышала раз за разом Чайковская ото всякого (кроме семьи, которая спокойно приняла хобби своего ребёнка), кто считал своей обязанностью высказаться о её выборе. Впрочем, слушать было это непросто и неприятно, а особенно подростку с шаткой психикой и очень хрупкой — хрустальной, не иначе, — самооценкой, которая легко могла сломаться ото всякого беспечного смешка. Но раньше молодая художница считала, что так могут поступать только посторонние для неё люди.       Олег вёл себя отвратительно, нажимая на самую тонкую и нежную часть её. От его такого показательного, крутого образа, который, видимо, он создавал для её подруги, Еве становилось тошно. И потому, проглотив все свои претензии и недовольства, которые накопились за прошедшие пару минут, девушка вернулась к своей работе.       Алина укоризненно посмотрела на молодого человека, но тот лишь невинно улыбнулся, словно ничего и не произошло вообще. Его глупость, которую он показательно проявлял, должна была спрятаться за его шикарной улыбкой и утончёнными чертами лица, за его красивым телом и совершенным стилем, к которому невозможно было придраться. Девушка смотрела на него и не верила, что такой вульгарный и циничный человек мог быть другом (даже возлюбленным) Евы.       Хорошие девочки выбирают плохих мальчиков? Что же, Евсеева не могла бы сказать, что её подруга была ангелом во плоти: в ней было много изъянов, например, её беспричинно заниженная самооценка, из которой вытекала и её болезнь. Впрочем, также и Олег был не истинно плохим. Алина хотела в это верить: Ева всегда рассказывала так много прекрасного об этом человеке. Но почему-то их общение при каждой встрече было совершенно противоположно тому, о чём с таким восхищением рассказывала подруга.       Пришлось смириться. То, что было между Евой и Олегом, являлось более давним и глубоким. Алина смотрела на то, как парень, совершенно позабыв о том, что сделал Чайковской неприятно, обнял ту со спины, начиная куда-то указывать рукой, словно пытался указать, что конкретно должна она рисовать. Художница милосердно улыбалась, заметно смущалась от шуток и объятий друга, но даже не пыталась вырваться или оттолкнуть его, чтобы поработать.       Евсеева улыбнулась. Пусть будет так. В конце концов, если он сделает ей больно, то не сносить ему головы.

***

      Несколько вечеров спустя, когда вся семья Макаровых собралась на совместный ужин, самый младший из братьев вёл себя довольно странно. Юный актёр, словно позабыв о том, что ему стоит хоть немного пообщаться с семьёй, с которой он и без того не очень часто видится, постоянно сидел в своём мобильном телефоне, при этом на его лице была такая благодатная улыбка, словно он выиграл пожизненный запас любимого суфле.       Иногда он посматривал на Васю; задерживал на нём взгляд на несколько секунд, чтобы старший братец наверняка обратил на это внимание, а после — возвращался к своему мобильнику. — Олег, может, ты сможешь мне помочь с пирогом? — Мария Адольфовна, мама троих замечательных сыновей, обратилась к самому младшему из них, чтобы того хотя бы ненадолго отвлечь от его современных устройств. — Да… — нехотя отозвался Олег, но словив на себе раздражённый взгляд отца, тут же смирился и весело отозвался: — Да, конечно!       Макаров оставил телефон на столе, а сам поплёлся за мамой на кухню. Следом за ними вышел и отец всего этого чудного семейства, чтобы убедиться, что Олег как самый разбалованный и нескромный его ребёнок не скажет или не сделает ничего лишнего.       Смартфон молодого человека продолжал жужжать на полке. И Василий, состроив невинную мину, поскольку младшенький-дурачок всё равно ни о чём не догадается, взял его телефон, чтобы глянуть, с кем это он так активно переписывается. Алина Молчанова. Хм, Алина?       Макаров ведь не так глуп, чтобы не догадаться, что, вероятнее всего, это была та самая девчонка из театра, на расположение (если секс можно так назвать, конечно) которой поспорили два брата. Василий Андреевич тут же нашёл её в социальной сети, добавляя в друзья.       Что же, вот теперь пускай начнётся честная игра.