Под стон танцующего бубна

— Эй, жирный! А ну стой! Застигнутый окликом врасплох, Андрюша замер с поднятой, шагнуть, левой ногой и слегка побледнел. Узнал голос и морально приготовился к неприятностям. — Стою, Котя, стою, — пойманный с поличным юнец трусовато задрожал мягким подбородком. — Попробуй только тронь — заору! Набегут стражники — тебе мало не покажется! Приближающийся вразвалочку, руки в карманах, парнишка был его ровесником и тоже альфой, но как же по-разному они выглядели… Потерянно помаргивающий Андрюша походил на большого плюшевого мишку — добротно одетый в новый вышитый лен, аккуратный, русоволосый среднего роста пухлячок. Поджарый, гибкий дылда-Котя же скорее напоминал дворового, хулиганистого кошака — хищный прищур, нечесанные с утра темно-каштановые вихры полощет налетающий с реки порывами ветер, застиранная серая рубаха небрежно распахнута в вороте, сползающие портки из грубой холстины заплатаны на коленях. В общем — красавец-раскрасавец в лучших традициях подворотен, только рваного уха не хватало. — Таки заорешь? — этот явно хулиганствующий элемент тормознул в метре от растерянно озирающегося по сторонам в поисках спасения лапочки Андрюши и закачался с носка на пятку, по-прежнему руки в карманах. — Оралка не треснет, не? Андрюша считал — не треснет, упрямо набычился. — Звонов нет, — вспотевший подмышками бедолага нервно втянул затрепетавшими ноздрями воздух и поморщился — учуял окружающую готового напасть противника кисловатую бражную вонь. Солнце едва село, и уже в подпитье? Шустрый. Интересно, где он разжился серебрушкой, вряд ли у родителей. Украл что-то и перепродал. Тьфу, позор семьи. — Пьянь подзаборная, — брезгливо пробормотал альфочка, пятясь обратно к распахнутому настежь кухонному окну, в которое совсем недавно тайно заглядывал. — Каменоломни по тебе плачут. Из окна доносились переливающиеся серебряными колокольчиками голоса: внутри дома переговаривались и смеялись двое молоденьких омег. Творили пироги к вечернему торгу. Ваня-зазнобушка — курносый, задорный носишка в росчерках муки — орудовал скалкой. Петя размешивал в глубокой деревянной миске начинку, обжаренный до золотистого цвета лук с грибами. Эх, грусть-тоска… Жрать охота. В животе забурчало. Не изволивший сегодня ни пополдничать, ни поужинать, Андрюша встрепенулся — торчит, дурак-дураком, в чужом дворе на одной ноге. Бежать, пока рыло не начистили! — Горим! — Котя, получив неожиданный мощный толчок в грудь, отпрянул назад. Андрюша порскнул к калитке мимо замешкавшегося, хватанувшего ртом воздух парня вспугнутым зайцем и вывалился на улицу, едва не угодив под колеса проезжавшей мимо телеги, тяжело груженной бревнами. — Стой, жирный! — хлестнул вдогонку издевательский Котин свист. — Стой! Поймаю здесь еще раз — изувечу! Улепетывающий Андрюша, не оборачиваясь, показал обидчику через плечо оттопыренный средний палец и скрылся за углом соседнего дома. В случае острой нужды сей увалень умел передвигаться весьма быстро, кормленные телеса тряслись овсяным киселем, но не мешали. Котя проводил пухлячка презрительным плевком сквозь зубы. Догонять Андрюшу парнишка не собирался, много чести. Утек и утек, скатертью дорога. Отряхнув с рукава прилипшую соломинку, красавчик крутанулся на месте и широко, счастливо улыбнулся высунувшемуся из окна на шум светловолосому, насупленному омежке. — Петенька! — воскликнул. — Свет очей моих! Тебе по воду не сгонять ли? Названный Петенькой прелестник фыркнул с ноткой печали, сдувая падающий на глаза золотистый локон, и отрицательно мотнул коротко стриженой головой. — Сгинь к болотнику, — недовольно мяукнул он, — кабачная душа. Зенки залил уже! Поцелуй в щечку — медяшка. Котя жалобно вздел темные брови, но Петя не слушал — задернул беленькую занавеску. Вот и поговорили, вот и хорошо, вот и ладно. Глупыш Петенька, отгородился от воздыхателя полупрозрачным куском кисеи. А, пусть его, никуда не денется, чай, под общей крышей живут, есть за тот же стол вместе сядут. — Выпендриваешься, — отвергнутый альфа скорчил по направлению окна противненькую рожицу. — Медяшку тебе. Заметано, получишь медяшку, вымогатель. Нет проблем. Ответом послужила тишина. Смотрят ли омежки через занавеску, Котя не видел. Наверняка смотрят. — Передайте папе, — безнадежно крикнул парнишка в пространство, — буду к ужину! Он злился. А как не злиться-то, если домашние встречают равнодушием и обзываются? Жестокосердные лоточники. Котя, между прочим, в кабак не просто так, пьянствовать, ходит — работает там. И звоны в дом приносит регулярно, каждый рабочий день. — Медяшка, — ворчал юный альфа, привычной развалочкой покидая родной двор. — Медяшка, — повторял снова и снова, бредя, понуренный, по пыльной улице. — Медяшка, медяшка… «Ровно медяшку стоит кружка ягодной браги, — рассуждал уныло. — Пирожок — мелкий четвертачок. Воз дров — десять полновесных серебрушек самовывозом. В конокрады податься, что ли?» На севере ворочалась гроза, ползла мимо городка. В лицо с жужжанием лезли доставучие мухи. Парнишка испуганно косился на небо, шепча молитвы пробудившемуся огненному богу Эшу. Раздраженно отмахивался от насекомых и, теребя под рубахой на груди охранные амулеты, напряженно думал, где достать проклятых звонов, справить к зиме семейным теплую обувку. Телегу под дрова он выклянчит у кого-то из соседей, берез напилит, в обход зажравшегося Луки Букича, Андрюшиного отца, в дальнем лесу за речкой Илянкой, благо не калека. Лошади, запрячь в телегу, нет — беда. Ну не на корову же, бесценную дарительницу молока, хомут напяливать, честное слово. У-у-у, елки-палки, зеленые моталки, точно, еще сено добывать и пополнить запас муки — папа утром просил. — Да пропади все пропадом, — сдался в конце концов, достигнув кабака. — Пусть батя мозг ломает, я не обязан. Брага победила, увы. Как, впрочем, и вчера, и позавчера, и… Или не победила? Страдать назавтра тошно-мутным похмельем Коте не хотелось, надоело. «Пора трезветь, — решил юнец. — Я Ваньке обещался со скотобойни бочонок жира прикатить, на мыло».

***

Проводившие Котю подавленным молчанием, притихшие омежки вернулись к кухонному столу. Настроение у обоих пропало напрочь. — А это точно был он? — переставший замечать лезущий в глаза локон Петя взял в руки миску с начинкой и рассеянно прижал к груди. — Неугомонный. Павун тебя удавит. — Удавит, — бесцветным эхом подтвердил Ваня. — Таким, как я, в его роду не место. Склонив набок увенчанную темно-русой толстой косой, словно короной, голову, изящно посаженную на длинную гибкую шею, парнишка поводил пальцем по раскатанному по столешнице пласту теста и вдруг ярко, ослепительно улыбнулся. — К болотнику, — сказал спокойно. — Ты упорно забываешь, Петрушка — он мне не слишком нравится. Загрузим противни — пострижешь меня, как договаривались. Петя протестующе поджал очаровательно-вишневые, свежие губы. — Таки решил рискнуть? — омежка смигнул. — А моя так и лежит в сундуке. Не отнес я ее. Не хочу знать будущее. Смотрящий на тесто Ваня мягко, загадочно улыбнулся. — И я не хочу, — он передернул плечами. — Надеюсь Андрюшу отпугнуть. Повадился шастать, батя бесится. Баюкающий в охапке миску Петя наморщил лоб: — Зря бесится. Самый завидный жених в округе тебя разнюхал, а ты морду кривишь. Завидую черной завистью! Теперь настал черед удивляться Ване. — Чему завидуешь-то? — парнишка легко щелкнул округлившего рот буквой «о» закадычного друга по носу. — К этому жениху его родители прилагаются, между прочим! Забыл? Павун — мерзейший омега! Злобный, ревнивый, мелочный! За сыночку со света сживет! Петя вроде соглашался, но и не соглашался. — Тебя не сживет, — возразил он робко. — Ятарь только ты в городе варишь. Ваня повторно склонил голову набок: — А ты суставы правишь и чуешь под кожей хвори. И?.. Мы нищеброды, не пара Андрюше. Петь, родной, угомонись пожалуйста. Внявший прозвучавшей в его задрожавшем голосе мольбе, Петя кивнул. — Андрюша тебя любит, — с горьким укором прошептал парнишка, торопливо отворачиваясь куда-то в угол. — Ты, глухой пень. Он за-ради тебя даже с Котей дерется. Цени. Ваня с недоумением вскинулся и уставился на развздыхавшегося друга в упор. — С Котей подраться великого таланта не требуется, — омежка ребром ладони рассеянно гонял по краю стола туда-сюда горсточку муки. — Не смеши. Брат горазд попусту помахать кулаками — ветряки отдыхают. Сила есть, ума не надо. Зачем ты ему посулил поцелуй за медяшку? Петя хмыкнул. — Кокетничаю, — он приподнял брови. — Я омега, он — альфа. Нормальные игры полов. Разве нельзя? Или ты ревнуешь? Ох, нет, Ваня не ревновал. Просто не понимал, для чего Петя дразнит альфу, с которым не планирует в дальнейшем никаких отношений, считал подобное поведение непорядочным и неприличным и по-своему жалел брата. Тому и так несладко, вечная война с безденежьем достала. Если бы батя нашел постоянную работу и не перебивался редкими свадьбами… Неуклонно расширявшемуся городку не требовались стареющие обрюзгшие певцы, здесь были нужны строители, умелые лекари, кожевенники, сапожники, гончары, оружейники, ткачи и ювелиры. Еще — резчики по дереву и кости и крепкие воины, поддерживать порядок. Ну и, конечно же, шаманы. Куда ж без них. — Мыловары, — утешающе мяукнул Петя, чмокая выпавшего из реальности друга в щеку. — Нам пора зарезать корову, сено добывать с каждым днем сложнее и сложнее становится. Пока не готовый расстаться с коровой, Ваня зарычал на грани слышимости. «Привезти несколько возов сена куда проще, чем каждый день бегать по соседям в поисках молока, — вполне резонно рассуждал омежка. — Горожане повально избавляются от скотины. Наоборот, в свете последних событий стоит брать вторую». Свое мнение он озвучил вслух, и Петя возмущенно клацнул зубками. — Звоны, — он наконец вспомнил про пирожки и грохнул миску с начинкой на подоконник. — Серебрушки, медяки. У нас их нет, брать вторую корову. Давай не дури и окрути Андрюшу. Поставите на пару мыловарку, начнете серьезно торговать Ятарем. Ваня не собирался окручивать никаких Андрюш, с мыловаркой или без. Хотя бы из обычной гордости. Он не продавался, точка. — Кончай трепать языком, — окрысился парнишка на разболтавшегося Петю. — Подкатит Котя завтра жира — сварим мыло, не подкатит — не сварим. Кстати, ты в квартал бубнов вчера сходил, как обещал? Где амулет? Затрепетавший густыми ресницами Петя скромно потупился, порозовел четко очерченными скулами. — Сходил, — солгал парнишка твердо. — В моем сундучке спрятан. Живот затянет — сразу отдам. Ваня не желает окручивать Андрюшу добровольно? Замечательно. Придется ему маленько помочь и, сцепив зубы от выжигающей изнутри боли, подтолкнуть упрямца в объятия выгодного жениха. Андрюша чудесный, хороший, милый, теплый и замечательно пахнет хвоей. Почему, ну почему он выбрал не Петю, а? Нет в жизни справедливости. Всхлип и слезки неизбежной потери — кап, кап, кап… Пирожки долепляли молча.