Под стон танцующего бубна

Вообще-то, мытье полов было омежьей обязанностью, но Котя не ворчал. Сохраняя невозмутимое выражение мордахи, парень затирал в проходе между столами вонючие следы чьей-то невоздержанности в питие. Виновник учиненного свинства сейчас пытался прочухаться, сидя на крыльце, дышал свежим воздухом в компании кабацкой кошки. Убрав рвоту, юный альфа с брезгливой гримасой бросил испоганенную тряпку в ведро, выпрямился и утер предплечьем вспотевший лоб. Протрезветь-то он протрезвел, но теперь ломило виски и подташнивало. Водички бы холодненькой… Пробегающий мимо служка, миловидный подросток-бета, ободряюще подмигнул. — Что-то ты бледный, — мальчишка помахал на вздыхающего вышибалу грязным полотенцем. — Бросай это гнилое дело, пошли перекусим! Котя кивнул, мол, угу, беги дальше, подхватил за ручку ведро и зашагал на черный двор, к выгребной яме — начатое требовалось довести до конца. Выплеснув в отхожее место грязную воду вместе с испоганенной тряпкой, альфа поставил ведро к стене сарая — заберут поварята, и с чувством честно выполненного долга направил босые стопы к другой стороне обширного двора, к колодцу. Здесь он с наслаждением умылся, напился и ожил. Вот теперь и пожевать чего-нибудь можно. Парень вошел на кухню, стряхивая с мокрых волос растопыренной пятерней капельки воды, и приветливо улыбнулся двум возящимся у раскаленной плиты омегам — полному-пожилому и молодому-брюхатому. — Дадите голодающему хлеба с маслом? — он уже почти смеялся. Оба омеги принадлежали кабачнику. Старший, законный супруг Окий, оказался бесплоден, и спустя девять лет пустого брака Мафой Кружка, не разводясь с ним, взял в род наложником омежку с улицы, бездомника-сироту Вешку. В результате получилась дружная, крепкая тройная семья, третьего ребятенка ждут. Шаманы утверждают, опять альфенка. Молодцы. Вернувший Коте улыбку, Вешка дернул выпирающим налитым животом. По отекшему лицу наложника струился пот — жарко в тягости у плиты-то орудовать. — Умаялся я, — сообщил он Окию. — Перерыв, лады? Старший супруг Кружкович не возражал. — Я переверну, отдышись, чудо, — омега имел в виду фырчащие на сковородке оладьи. — Не бережешься, глупый, совсем. Брюхатый, отпыхиваясь, передал ему деревянную лопатку. Котя аккуратно подхватил по-утиному переваливающегося «колобочка» под локоть — споткнется ненароком да упадет, младенчика в чреве загубит, грех на душу — и отвел к окну, усадил там на лавку. Вешка благодарно помаргивал, обмахивался фартуком. — Хороший ты парень, — сказал опустившемуся перед ним на корточки юному альфе. — С бражкой завязывай, а? Котя предпочел промолчать для ясности. Зачерпнул из стоящего под лавкой ведра воды и уважительно протянул чужому наложнику кожаный ковшик. Вешка от подношения не отказался, пил долго и вкусно, отфыркиваясь. Утолив жажду, брюхатый коротко вздохнул. — Я серьезно, Кот, — он всегда величал нового вышибалу мужа взрослым именем, — завязывай с брагой, сопьешься. В принципе, Котя и сам понимал — сопьется, но с брагой солнце светило веселее и звезды сияли ярче. Как не пить, если кругом — долги, в родительском доме прохудилась и протекает крыша, не на что купить на зиму сено с дровами, а младшие братишки, родной и приемный — полуголое омежье на выданье? Прав Петенька, окрутить бы Ваньку с Андрюшкой! — Полегчало? — мучимый плохими мыслями, альфа похлопал привалившегося спиной к подоконнику Вешку по колену. — Еще водички? Брюхатый опустил пустой ковшик рядом с собой на скамью и отрицательно покачал укрытой застиранным платком головой. — Поясница ноет, — пожаловался. — Наверх бы, лечь. Похоже, таки допрыгался, ой-ой. Выглядел омега бледным и усталым до крайности. Не скинул бы. Котя испуганно округлил потемневшие глаза. — Да мне рожать через день на два, — Вешка по-паперински ласково потрепал напрягшегося юнца по скуле и вознамерился встать. — Расслабься, мальчик. Просто прилягу, а там — как духи определят. Сегодня, завтра… надоело пузо таскать. Кликать на помощь Мафоя не имело смысла, и Котя позволил брюхатому уковылять из кухни прочь. Наложник не его, дите в чреве этого наложника — тоже не его. Пусть кабачник заморачивается, бегает. Вскочив следом за омегой, альфа цапнул с подоконника початый каравай, оторвал себе горбушку и тут же жадно впился зубами в буроватую ароматную плотную корку. Вкуснота даже без масла, свежий — утром пекли. «Поем и наколю дров, — решил. — Сытную кормежку принято отрабатывать добрым трудом».

***

Воровато оглядываясь, пухлячок Андрюша вкатил в пустой двор зазнобушки пузатый тяжелый бочонок и придержал норовящую с грохотом захлопнуться за спиной калитку. Следом за альфочкой солидным бочком просочился плотненький, хорошенький русый мальчишка весен тринадцати-четырнадцати, судя по нитке красно-розовых коралловых бус на крепенькой шее и редкой, короткой косице — омежка. Он тащил на плече рулон тонкого голубого льна. «Только бы Коти не оказалось дома! — было буквально написано на раскрасневшихся, мокрых от испарины лицах юных Лукичей. — Вот скандал получится!» В бочонке плескался отнюдь не мерзкий перегонный жир, необходимый для варки мыла Ятаря — благоуханное подсолнечное масло. Дорогущее, высшего качества. Что скажет папа, обнаружив из кладовки пропажу, братья сейчас предпочитали не думать. Они пришли — о кошмар — сватать Ваню без родительского благословения. Пыхтя от напряжения, Андрюша поставил бочонок «на попа» под окном и жестом велел омежке положить лен сверху. Мальчишка охотно подчинился. Избавился от ноши и неуверенно затоптался. — По-моему, твоя затея глупая, — он кусал губку. — Прогонит нас Ванятко с ором взашей пинками, как пить дать. Вот увидишь. Трепещущий Андрюша со вздохом погладил младшего братишку по плечу. Альфочка тоже предчувствовал отказ и заранее готовился принять заслуженный позор. Но ведь попытка — не пытка, верно? Жить без Вани он больше не мог. Стер правую ладонь до кровавых волдырей, напрочь утратил сон и аппетит, страдал, чах и даже, судя по порткам, похудел. — Прогонит, так прогонит, — ответствовал мрачно. — Если прогонит — утоплюсь в речке. Омежка недоверчиво прищурился. — Ой ли, — вымолвил он с насмешкой. — Вокруг столько разных узких дырок… Только намекни бате, купит тебе лю… Взвившийся разъяренной гадюкой, Андрюша с размаха залепил осмелившемуся оскорбить обожаемого Ванечку братишке звонкую оплеуху, и мальчишка шарахнулся назад, держась за зашибленную щеку. — От дырки слышу! — прошипел альфочка в расширившиеся от боли серые глаза омежки. — Повякай мне тут! Мне не нужна любая, да и Ваня — никакая не дырка! Он… — парнишка на мгновение замялся, подбирая слова, и продолжил страстным, срывающимся шепотом: — Он — полевой колокольчик! Нежный, хрупкий, чу… — …даковатый, — закончил за Андрюшу тихо заржавший брат, — ты, со своей любовью. Папа считает — вы не истинные. У-у-уф, кучка конских катышков! Андрюша, вообще-то, плевал на мнение папы с крыши самого высокого в городке дома! Нет, с крыши храма могучему Эшу, та выше! Ваня. Ванечка, Ванятка, Ванюшечка маячил перед внутренним взором бедного юного альфы. Одетый, полураздетый, голенький. Стоящий, сидящий, лежащий на спине с широко раздвинутыми гладкими коленками. Месящий тесто, стирающий внаклонку, жующий хрустящую морковку, спящий, рукоблудствующий. Качающий завернутого в одеялко младенчика. А-а-а, караул, памагити. — Влюбишься — поймешь, — буркнул отчаявшийся объяснить брату что-либо парнишка. — Безмозглая мелкота. Ваня! — позвал громко, поворачиваясь к окну. — Вань! Это я, Андрей! Выходи за меня, Вань! С мгновение ничего не происходило, потом в оконном проеме появилась тонкая загорелая омежья рука, отдернула занавеску в сторону, и на ломающего пальцы, близкого к истерике Андрюшу плеснуло водой. Не помоями угостили — уже спасибо духам. — Топай отседова по-хорошему, — перегнувшийся через подоконник виновник торжества строго грозил пустым ведром. — И подарки забирайте. Не пойду за тебя, не люб. Ну елки-палки, зеленые моталки… За Ваниной спиной маячил Петька, вроде, тоже с ведром, наверняка полным. Блондинчик смотрел скорбно-влажно, печально, грыз губку. — Я утоплюсь, — Андрюша с мольбой простер к Ване дрожащие руки — с мокрых рукавов капало. — Слышишь? — Утопись, — разрешил кривящий рот Ваня и вдруг затараторил без пауз, всхлипывая и частично глотая звуки: — Андрюшка, миленький, ну отстань ты уже от меня! Я тебе плохим мужем буду, клянусь! Не люб ты мне! Не люб! — омежка запрокинулся и исчез из вида. Все. Сватовство с треском провалилось. Нежный колокольчик Ванечка рыдает, пора сваливать, пока Котя из кабака не вернулся и не начистил рожу. — Уходим, — велел заледеневший Андрюша замершему с поднятыми бровями брату не терпящим возражений тоном. — Подарки оставь! Отказал. Совсем отказал. Бурно вздымающуюся и опускающуюся грудь альфочки раздирало изнутри острейшими когтями непомерное, безграничное страдание, его горло сдавливало раскаленным обручем потерявшихся где-то горючих слез. Действительно утопиться, что ли? Или напиться, а речка подождет завтрашнего чудовищного похмелья?! В кабак, бегом, заливать отчаяние!!!