my beloved son.

Первая стадия — отрицание.

Попытка номер один летит в урну. Тэхен разрывает новую упаковку, спускает джинсы и долго, очень долго не решается приступить ко второму разу. Выжидающе смотрит, просто гипнотизирует проявляющуюся чертову вторую полоску и тут же рвет несчастную бумажку, моментально пополнившую мусорный пакет. Натягивает куртку, кое-как обматывается шарфом, залетает в кроссовки, абсолютно новые, белые, брендовые — отец передал подарок в виде отмашки, но будто Тэ отказался бы от него, несмотря на возмущения папы. Зато какой повод похвастаться перед друзьями! Правда грязными и мокрыми они будут уже не в таком приглядном виде, только вот Тэхена, мчащегося по лужам до ближайшей аптеки, это не сильно волнует. Он знает, что папа снова будет возмущаться, возможно даже прикрикнет — почему Тэ не ценит «подарки от этого урода», которые сам же с удовольствием принимает? Поругается, почистит кроссовки да забудет. Тэхен прекрасно знал. Знал, что кроссовки — такая мелочь. По сравнению с надвигающейся катастрофой, грязные кроссовки — словно пятно от кетчупа на дырявой футболке. Стирай, не стирай — целой она уже не будет. Заметил ли он взгляд фармацевта, вручающего подростку три теста на беременность? Нет. Как не заметил и текущие по собственным щекам слезы, когда он снова, расстегивая джинсы, пытается себе выдумать, будто это ошибка. Но плачет, потому что знает. Знает, что ошибка не в тестах, — ошибку совершил он сам. Продолжает плакать, когда смотрит на все три положительных теста, разбросанных по полу в ванной. Отпинывает их к порогу, падает на колени, исходится в рыданиях. Закрывает лицо руками, чтобы не видеть эти чертовы полоски, мелькающие перед глазами, и сотрясается в громких всхлипах. Потому что знает, что жизнь кончена. И расправился он с ней собственноручно. Когда лгал папе, что ходит на дополнительные занятия после школы, когда лгал, что остается на ночь у друзей. Когда лгал о сделанных уроках, лгал об отличных оценках. Лгал о том, что он лучший ученик класса. Чем еще может похвастаться пятнадцатилетний ребенок перед своим родителем? Тем, что он лучший по скоростному выпиванию дешевого виски? Что секс под ЛСД гораздо ярче? Что снафф он любит больше, чем сигареты? Что его девятнадцатилетний парень хвалит его за лучший в его жизни минет? Или тем, что уже в пятнадцать он беременный от этого самого парня? Скоро папа придет. И будет ругаться за кроссовки.

Вторая стадия — сомнения.

Тэ слышит как в замке поворачивается ключ, в ужасе подрывается с пола. Делает это скорее на автомате, нежели на самом деле желая этого. Сгребает валяющиеся на полу тесты, бежит на кухню. У него всего-то несколько секунд, чтобы успокоиться. Но разве он сможет? — Тэхен! Сердце пропускает удар. Сейчас папа накричит, накричит на него за то, что он отвратительный сын, что в свои пятнадцать он самое большое разочарование семьи, что испортил жизнь не только себе — всем — своей беременностью. Выставит за дверь и скажет больше никогда не появляться в жизни родителя. — Тэхен, а ну иди сюда! Подросток сгребает мусорный пакет, скручивает его в руках, прижимает к себе как самое тайное. Папа ничего не должен узнать. Только почему-то Тэ уверен, что он уже знает. Знает обо всем. И Тэхену страшно. Страшно, что его родитель узнает, какой его сын отвратительный, гнилой, пропитый и протраханный. Совсем не тот ангел, в волосы которого папа зарывается каждый вечер перед сном, которого целует в макушку, желает хороших снов и повторяет, что следующий день будет замечательным. — Тэхен, быстро иди сюда! И он сдается. Выступает с порога кухни, идет на казнь, сминает несчастный мусорный пакет, жмет его к груди и думает о том, кто же умрет быстрее, когда папа узнает о содержимом — его родитель или он сам. Подросток смотрит на свои протертые носки, встает прямо перед папой и долго сверлит взглядом стык на полу. Прячет красные глаза за челкой и роняет слезы, разбивающиеся мелким режущим стеклом о деревянную поверхность под ногами. Стеклом, о которое режется он сам и которым сейчас порежет родителя. — Стыдно тебе? А ну посмотри на меня! — папа хватает его за подбородок, чтобы тот поднял голову, и лишь тихо охает, — Тэ, ты чего… Малыш, что случилось? Прижимает к груди зареванное и опухшее лицо подростка. Тэхен чувствует обеспокоенно забившееся сердце, жмется в ответ и трясется в новой порции слез, чувствуя защиту. Разве папа бросит его? Да, Тэ просто отвратительный сын, но папа любит его, любит и никогда не оставит. Сколько бы Тэхен ни лгал, сколько бы ни подводил, папа всегда был на его стороне. — Да бог с ними, с кроссовками, ну постираю я их, прости, я не хотел быть таким строгим, я не хотел тебя пугать. Ласковые папины руки, так нежно гладящие по волосам, так сильно успокаивающие. Почему эти руки не могут заживить все раны и избавить от всех проблем? — Пап, я… Тэхен давится, давится новыми рыданиями, громкими, умоляющими спрятать от целого мира. Пачкает идеальное пальто своими слезами, скулит в него, невыносимо разрывая сердце папы. Заставляет прижимать к себе, шептать успокаивающие слова и метаться в вопросах — что случилось, кто обидел, почему? — Пап, я б… — чуть не оступился, чуть не совершил еще одну ошибку, не разбил папе сердце, — Я школу сегодня прогулял, — Тэхен отшатывается, выдает новую, так искренне звучащую ложь. Тэ чувствует, как по его щекам блуждают ласковые пальцы, продрогшие, немного влажные. Ведь на улице сегодня шел дождь. Ненавистный подростку дождь. Будто был толк в папиных попытках утирать мокрыми ладонями мокрые слезы, но разве это волновало их обоих? Разве это волновало папу, обеспокоенного любящего папу, у которого сердце в пятки чуть не ушло, когда сын, его ангел, так горько плачущий, предстал перед ним? Или Тэхена, который знает, что погубит не две жизни, а три: папину, свою и ту, зарождающуюся внутри. — Ты себя плохо чувствуешь? Тебе нехорошо? Малыш, расскажи мне, что такое? — тут же ласковая ладонь ложится на лоб, убирает с него выкрашенную в белый челку, пытается холодными пальцами нащупать изменения. Тэ качает головой, снова опускает глаза, получает нежный поцелуй в темную макушку с давно отросшими корнями и плачет. Вновь плачет, потому что не понимает, чем заслужил этот поцелуй, эти ласковые руки и обеспокоенный взгляд папы. — Мне надо мусор выбросить, — тихо мямлит, чуть ли не нервно рвет в руках пакет, так бережно прижимаемый к себе, отстраняется, влезает в треклятые кроссовки, надевает не успевшую обсохнуть куртку и уходит. Просто уходит. Глотает льющиеся бесконечным потоком слезы, думает о том, что папа с ума сейчас сходит. Тэхен снова поступил плохо. Оставил пару трещин в сердце родителя, надломил его прямо сейчас и просто ушел. Не признаваясь себе в том, что это лишь попытка оттянуть неизбежное. Подросток долго стоит перед мусорным баком на улице, мнет почти дырявый от пальцев пакет и борется с желанием заглянуть в него — а вдруг все ошибка и нет там никаких парных полосок? Выбрасывает, зная, что они там. И никуда не исчезнут.

Третья стадия — принятие.

Тэхен тихо стучит в дверь. Стучит долго, раздражающе, долбящим по голове звуком. Потому что оставил дома телефон и не мог предупредить о своем приходе заранее. Да и толку в этом не было бы никакого — его альфа спит как всегда до вечера, закидывает телефон в дальний угол комнаты и игнорирует любые попытки достучаться до него. Пока стучаться не приходится в буквальном смысле. Тэ слышит шаркающие шаги за дверью и раздраженное бормотание. Парень, резко распахнувший дверь, выглядел помято не только из-за того, что его резко вырвали из сна, но и из-за последствий прошедшей ночи. Тэхен вообще не помнил, чтобы хоть раз видел альфу трезвым или не с похмелья. Да он даже запаха его не мог вспомнить из-за того, что тот был пропитанным мерзким перегаром и запахом крепких дешевых сигарет. — Намджун, я могу… войти? Тэхен переминается с ноги на ногу, а Джун лишь удивленно вскидывает брови. С чего ради омеге уточнять вещи, ответы на которые он прекрасно знал? Альфа отходит в сторону, пропуская подростка и запирая за ним дверь. Наклоняется с усмешкой в надежде словить поцелуй, но Тэ лишь недовольно морщит нос и отворачивается, отталкивая парня от себя. От того несло замечательно проведенной ночью, на которую, к слову, Тэхен был приглашен, как и всегда, но отказался, потому что тяжело переболел последнее похмелье. Теперь уже по понятной — пока только ему — причине. — Ты что-то хотел? — альфа проходит на кухню, хватает со стола пачку сигарет и закуривает прямо там, не открывая даже форточки. И отчего-то только сейчас у подростка это вызывает рвотный рефлекс. Не запах разъедающего легкие дыма. А сама ситуация. Сам весь альфа. И даже самому себе он стал в данную секунду противен. Тэхен прекрасно знал, что эта маленькая, пропитанная алкоголем, сигаретным дымом и толикой секса квартира принадлежит даже не Намджуну, а его родителям. Он прекрасно знал, что тот сидит на шее у собственной семьи и предпочитает тусовки учебе. И почему-то омега считал его крутым. Не таким как все. И считал это прекрасным поводом отдаваться завидному альфе в их огромной компании вписок. Разумеется, это не было отношениями. Ни о каких чувствах и речи не шло. Тэ прекрасно знал, что он не единственный омега, которого раскладывает под собой Джун, но гордо вздергивал нос, потому что альфа использовал его чаще. Тэхен нервно облизывает вдруг резко начавшие пересыхать губы. Стаскивает с себя кроссовки, проходит за Намджуном и останавливается в дверях кухни, даже не удосужившись расстегнуть куртку. Знает, что он пришел всего на пару минут. — Я беременный, — выдает на одном дыхании и зажмуривается на секунду, нервно теребя края куртки, словно вот-вот изломает собственные ногти в мясо о края замка. Руки дрожат, а сердце отбивает бешеные ритмы. — Ну да, а я отец, и ты ждешь «долго и счастливо», — Тэхен поднимает удивленный взгляд на Намджуна, слыша насмешку и нотки недоверия в голосе, и только собирается раскрыть рот в оправданиях, как альфа ударяет в лоб продолжением, — не, Тэ, малыш, не смешно. У нас с тобой договоренность на свободу действий, это очень глупая попытка меня привязать. Омега чувствует себя… идиотом. Наблюдает за тем, как Намджун делает затяжку, вдыхая полной грудью и резко выдыхая мерзко ударивший в ноздри дым. — Я сделал пять тестов час назад. У меня никого не было кроме тебя, — Тэхен проглатывает огромный ком и сдавленно выдыхает, готовый снова вот-вот расплакаться. Вообще-то он пришёл сюда не поддержки искать. Намджун и другом-то ему никогда не был. Но недоверие било в грудь сильнее. Альфа издает еще один смешок, но в этот раз явно нервный. Тушит сигарету о самодельную пепельницу — банка из-под дешевого кофе, которым он заправлялся не чаще, чем алкоголем — и медленно поднимается со стула, проводя ладонью по сильно смятым со сна волосам. — Слушай, Тэ-Тэ, — омега слышит шумный вздох, но не видит выражения лица Джуна — смотрит на нещадно дрожащие руки, мучающие собственную куртку. — Я давно хотел тебе сказать… У меня там с омегой одним типа… все серьезно. Я не хочу тебя отшивать, ты не пойми меня неправильно! Но просто ты будешь лишним. Вот и все. Тэхен широко улыбнулся и закивал, разворачиваясь, влезая в кроссовки и быстро выбегая за пределы квартиры, даже не уверенный, что закрыл за собой дверь. Летел, куда глаза глядят. А глядели они плохо, застланные пеленой слез. Грудь разрывалась шумными всхлипами, но сам подросток этого словно и не замечал вовсе. Он просто хотел исчезнуть. Тэ не собирался искать поддержки в Намджуне. Не собирался с ним строить «долго и счастливо». Он пришел, чтобы просто поставить в известность. Они ведь оба виноваты, верно? Но Тэхена разрывала такая обида, просто от глупо выдуманной лжи. Он спокойно отнесся бы к «я не готов быть отцом», «я дам тебе денег на аборт», «нам лучше не продолжать все это». Но прикрываться омегой, с которым у них все серьезно, было низко для понимания даже глупого Тэ-Тэ. В голову ударила ужасающая мысль: для папы он придумывал точно такую же поразительно нелепую ложь, когда искал новые причины для того, чтобы уйти из дома и совершить непоправимую ошибку прямо у него под носом.