my beloved son.

Тэхен тяжело выдыхает, стоя над гудящим сканером, упираясь руками о стол, и в томительном ожидании тупит взгляд в монитор рабочего компьютера. Первый лист оцифрован, крышка сканера поднимается под нажимом чужих изящных пальцев, которые следом переворачивают страницу и снова раскладывают документ на стекле. Спина ужасно ноет от бешеного дня на ногах, но омега позволяет себе лишь на секунды прикрыть глаза в попытке расслабиться. Еще пару часов перед долгожданными выходными. Они сходят с сыном в зоопарк, облопаются сладкой ваты и Тэ обязательно купит своему маленькому альфе игрушку в виде большого бегемота. Улыбка невольно вырисовывается на лице от образов радостно визжащего в голове Гука и в Киме открывается второе дыхание. Он все это делает только для единственного любимого малыша. — Тэхен, птенчик, ну как у тебя дела? — омега невольно дергается от неожиданно теплой ладони, накрывшей его плечо. Тэ оборачивается и расплывается перед руководителем в еще более широкой улыбке, чем та, с которой он придавался мыслям о выходных. — Хорошо, мистер Пак. Я составил акт сверки на Канга, проставил печати в бухгалтерии, вот сканирую, чтобы ему выслать. Надеюсь, в этот раз он примет их молча, а не будет опять причитать, что Вы эти цифры с потолка взяли, — Тэхен заходится тихим смехом и кусает невольно нижнюю губу, не позволяя себе слишком многого. Вдруг мужчина воспримет это как насмешку? — Ох, к черту его, Тэ. Сразу переключай на меня чуть что, нечего ему тут мне ценных сотрудников своим ворчанием грузить. Тэхен готов зардеться, но лишь поджимает губы в попытке унять широкую улыбку. Он ценный сотрудник. Пак говорит это, потому что в самом деле считает его достаточно хорошим работником или из-за их легкого флирта? Омега облизывает нижнюю губу, которую тут же снова закусывает и отворачивается обратно к сканеру. Казалось, после двух лет настоящего ада, все пошло в гору. Правда гора эта как американские горки: спуски, падения, взлеты, пике. Казалось, только можно спокойно выдохнуть, потому что время катания на аттракционе подошло к концу, но… кто-то оплатил вторую поездку, во время которой мутит сильнее прежнего, нутро скручивает от страха, что это никогда не кончится, а крик снова рвется наружу с очередным полетом прямо вниз, в бездну. Но никто Тэхену не оплатит билет не то, что на горки в парке аттракционов, никто ему даже не даст надежду на счастливую беззаботную жизнь. Только он сам. Так и происходит. Он хватается искалеченными руками за выступы на горках, выпрыгивает из сидения и идет вверх самостоятельно. Никаких больше падений. Но что делать только-только справившему совершеннолетие омеге, оставшимся сиротой (при все еще живом отце), с ребенком на руках? Надеяться на понимание со стороны работодателей. Но все ли люди способны или согласны проявить это понимание? «У тебя нет опыта». «Тебе восемнадцать, а у тебя трехлетний сын?». «У тебя даже нет образования». «Мы не можем принять на работу с маленьким ребенком». Тэхен разбивался о реальность из раза в раз, изо дня в день, из месяца в месяц. Уходил с еще больше разрастающейся внутри дырой с каждого собеседования. Плакал ночами в подушку, кричал, рвал наволочки, задыхался под удушающим одеялом. Но не опускал руки. Ни на секунду. Потому что обещал себе быть сильным. Таким же сильным как папа. Ведь где-то же его принимали. Он мыл посуду в дешевых забегаловках, машины в автомойках на окраине города, полы вечерами в местном колледже, таскал блюда в неплохом ресторанчике в центре, варил кофе в именитой кофейне. Делал все для собственного сына, пока малыш сидел в уголке под барной стойкой или в подсобке с приоткрытой дверью, чтобы Тэхену было удобнее за ним наблюдать, играющим в телефон папы, уплетающим легкий салат или рисующим в уже измученном альбомчике. Омега долго не мог пристроить его в детский сад за неимением средств. Но когда родной малыш был под крылышком, совсем рядом, Тэ было даже спокойнее. Маленький альфа не редко проявлял инициативу: подавал ложки, пакетики сахара, бутылки воды. Порой невпопад, но Тэхен это безмерно ценил, потому что делал все это исключительно для него одного. Правда нигде он надолго не задерживался. Пока не уходил с очередной смены однажды с сыном за ручку и не увидел на одном офисном здании объявление «требуется помощник менеджера». Терять было уже нечего, пусть он и не смыслил в этом ничего. Даже не скрывал этого, сидя на собеседовании перед статным альфой, который представился Пак Чимином и вечно поглядывал на наручные часы, словно торопился куда-то. Или делал вид, что торопился, чтобы спровадить непутевого двадцатилетнего неудачника с маленьким сыном на руках и без капли толкового опыта за плечами? После слов «Я вижу, что Вы стремитесь работать, но не понимаю, чего Вы хотите, будто сами не разобрались» Тэхен понимает, что зря перешел в тот вечер порог и обратился к администрации за вопросом собеседования. Но добивающим стало: «Хорошо, я Вам перезвоню». Следующее утро стало самым неоднозначным в его жизни, когда он переворачивал яичницу на сковороде и что-то говорил мнущемуся у ног сыну, пока на телефон и в самом деле не поступил звонок. И вот он здесь, четыре месяца служивший «ценным сотрудником». Он был уверен, что его выгонят уже спустя неделю, максимум две, потому что все эти договоры, акты, отчеты, куча бумаг, неясных слов, кляксы от печатей и малыш сын под боком, которому в офисе и пристроиться негде, выбивали из колеи хуже прежнего из-за потерянности в происходящем. Но Тэхен был приучен работать стоя, уступая свой стул ребенку, увлекая его чистыми листами для принтера, парой ручек — синей и красной — да старыми потрепанными цветными карандашами, сточенными донельзя. Омега учился быстро, у него выбора не было. Писал себе миллиард пошаговых инструкций, расклеивая перед собой, оставался сверхурочно и жутко смущался, когда приходилось обращаться с руководству с новыми, не изученными, вопросами. Чувствовал себя в эти минуты... Глупо. Бесполезно. И в голове никак не хотела щелкать мысль, что не знать чего-то — абсолютно нормально. Тэхену нравилась его новая работа, несмотря на тяжелые будни. Ему хотелось остаться здесь как можно дольше не только из-за приемлемой зарплаты, на которую он может чуть больше порадовать сына, чем прежде. Только здесь он понимал, что сможет двигаться дальше: благодаря чуду, с которым его сюда взяли, или набирающемуся опыту — это неважно. Он больше не стоял на месте, и это насыщало его куда больше вкупе с собственным обещанием быть сильным ради сына. На четвертой неделе работы сердце ушло в пятки от, казалось бы, ненавязчиво брошенного: «Прости, но ребенок на рабочем месте немного обременяет рабочий процесс, отвлекая тебя». У омеги в голове хаос из эмоций. Почему ребенок обуза, если при приеме на работу мистер Пак сказал, что это не проблема? Его теперь уволят, даже если он так отлично справляется? Что ему делать дальше? Снова гробить свои руки в воде и хим. средствах? — У моего знакомого сын ходит в детский сад, там освободилось место. Если хочешь, я могу помочь пристроить Чонгука. Не безвозмездно, конечно, мне придется немного понизить твою премию, но мне хочется тебе помочь. — Премию? — А, да. Я считаю, что ты заслужил, поэтому настоял на этом во время последнего разговора с начальством. — Я... Мистер Пак... — Для меня будет лучшей благодарностью, если в обед ты выпьешь со мной кофе. — Я не могу, простите, в обед я веду Чонгуки к стоматологу. По возвращении Тэхен обнаружил на рабочем столе стаканчик свежесваренного латте. И все это было так ненавязчиво: утренние приятные сюрпризы в виде плиток шоколада с приклеенным стикером, пестрящим «Хорошего дня», выведенным аккуратным почерком руководителя, неизменно горячий латте на обед и легкие, совсем невесомые касания чужих приятных рук в течение всего дня. Он знал, что симпатичен мистеру Паку. И неловкие смущенные улыбки, нервное покусывание губ, мимолетные взгляды выдавали в омеге взаимность. Но никто не делал первых шагов, ограничиваясь сугубо рабочими отношениями. А Тэ, возящемуся с ребенком в столь раннем возрасте, просто в голову прийти не могло, что он может понравиться хоть кому-то, поэтому он позорно млел и сжимал дрожащие колени в попытке унять свое поведение влюбленного подростка. Того, которым он никогда и не был. — Я уезжаю через двадцать минут, — Тэхен неожиданно резко поворачивается на чужой голос, стукаясь бедрами о пошатнувшийся от столкновения стол и поднимает взгляд на поправляющего пиджак Чимина, — если успеешь за это время разобраться с документами Канга, то отпущу пораньше и тебя. Омега стремительно кивает и чуть ли не терпит провал в первую же секунду перед «уйти пораньше», когда хватает листы со сканера, готовые вот-вот разорваться от такого стремления Кима поскорее с ними расправиться. Но конечно ему хочется освободиться поскорее, чтобы забрать сына и подарить ему предстоящие выходные. Да он душу продаст за эти лишние два часа! Только руководитель оплаты не попросит, Тэхен это знает, и снова глупо краснеет из-за собственных мыслей. — Может тебя подвезти? Ты за сыном поедешь? — Ну я… Не думаю, что это будет удобно, — омега цепляется пальцами за края рубашки, перебирая ткань и продолжая мучить губу, глядя на руководителя. Его предлагают подвезти? Правда? Такая незначительная мелочь, от которой мурашки по коже. И так ненавязчиво брошенная, словно это обыденность, словно такое происходит каждый день. В обед его угощают кофе, а после работы подвозят домой. Такое правда возможно? — Все в порядке, мне все равно по пути. В общем, заканчивай с Кангом, через двадцать минут жду в машине. У Тэ непременно бы сердечки мелькали в глазах, если бы не охватила нежданная паника — да он знать не знает какая у мистера Пака машина!

***

— Нет, ты не закрыл, давай помогу, — омега задерживает дыхание, когда мистер Пак перегибается через его сидение, чтобы захлопнуть дверь. Не дышит, но не может оторвать взгляда. От этих аккуратно уложенных пепельных волос, от крепкого предплечья, скрытого за пиджаком. Ему бы почувствовать поближе, чем пахнет его руководитель, но Тэхен лишь закусывает губу, не позволяя себе сделать лишний вдох. — Простите, я давно не ездил в машинах. Да и как-то… стараюсь обходить стороной, — Тэ делает жадный вдох, стоит мистеру Паку выпрямиться на собственном сидении и отворачивается к окну, непременно заинтересованный видом на офисное здание, в котором уже как рыба в воде. — Почему? — ненавязчиво заданный вопрос, чтобы поддержать тему. Тэхену бы соврать — сказать одну из правд вообще-то — о неимении средств на вид подобного транспорта, ляпнуть о каких-нибудь своеобразных мерах борьбы с загрязнением окружающей среды в виде нелепых забастовок и игнорирования транспорта, но вырывается лишь самая главная правда. — Мой папа разбился на машине два с половиной года назад. У Тэхена позорно дрожит голос и автомобиль на минуту погружается в тишину, в которой омега позволяет себе сделать глубокий вдох, чтобы прийти в себя (ему ни в коем случае нельзя раскисать, не здесь и не сейчас), но выходит лишь поперхнуться нотами цитруса и древесиной. Ему снова приходится задерживать дыхание. — Прости, — руководитель исходится тихим, с очевидными нотками вины, вздохом, выстукивая пальцами по рулю какой-то незамысловатый ритм. Эта тема заставляет нервничать не только Тэхена. Потому что слишком личное, еще запретное для них, едва знакомых, связанных лишь рабочими отношениями. Но... — Я буду аккуратен, обещаю. Чужая рука ложится на хрупкое омежье колено в успокаивающем жесте. У Тэхена живот сводит от непонятного чувства, его резко тошнит, словно он на качелях рвется навстречу ветру, взмывая вверх. Взгляд падает на чужую руку, а периферийным зрением видит — чувствует — с какой теплотой на него смотрят прямо сейчас. Но в следующую секунду Пак отворачивается к дороге, а Тэхен задыхается в собственных эмоциях. Кажется у Тэ все перед глазами поплывет прямо сейчас, особенно если он откажет себе в ответном прикосновении. Он сверлит чужие пальцы глазами, готовый расплакаться от нерешительности, но дергает наконец рукой, чтобы прижаться к чужой ладони, и в следующее мгновение обливается легкой ненавистью к себе самому за потраченные на раздумья секунды. Мистер Пак отстраняет ладонь, чтобы обхватить пальцами ручник, а омеге выть бы в голос. Упустил! В голове куча тараканьих мыслей в попытке объясниться перед самим собой за собственные реакции. Но страх и неуверенность в себе — причины, кстати, этих нелепых реакций — ломают пополам его хрупкий, едва окрепший дух. Чего ты боишься, Тэхен? Оказаться один на один с удушающей неизвестностью будущего? Быть отвергнутым? Прямо как в пятнадцать лет. Осознать, что потерял, не успев осознать ценность? Врезаться в стеклянную стену осознания, что ты выброшен даже не рыбой — мальком — на берег в удушающий мир? Прямо как в восемнадцать. Но теперь ему двадцать, у него вроде бы стабильная работа и самый любимый сын, который непременно каждый будний день бежит из ворот детского сада с очаровательно распростертыми ручками навстречу папе. Тэ зацелует каждый детский пальчик и они вместе дадут им имена. Чонгуки слишком маленький, чтобы запоминать безымянные и мизинцы без придуманных в дополнение имен. А еще альфа. Этот статный альфа на водительском сидении, который чертовски прагматичен для латте, но неизменно приносит его своему подчиненному. Какой-то нелепый знак внимания, подумалось бы Тэ, если стаканчик с кофе получал бы не он. Но омега беспрестанно греет руки о горячий картон, прежде чем сделать первый глоток и проглотить горечь — Тэхен никогда не добавлял сахара в напиток. В ответ он мог дарить лишь взгляды, наполненные теплотой, и касание пальцев при передаче документации. Ах, еще несколько раз уклончиво ответить на предложение пообедать вместе. Сначала были существенные причины, а потом игра, в которую мистер Пак охотно вступал; потому что не любил проигрывать и не собирался отступать. — Тэхен? — омега слегка дергается от чужого голоса, чем вызывает улыбку на губах руководителя, и разворачивается к тому, мимолетно скользнув взглядом по лобовому стеклу. Черт, они что, уже приехали? — Да? — Как насчет обеда в понедельник? — еще одна попытка, от которой омега вдруг расплывается в широкой улыбке и чуть ли не срывается на смех. В этот вечер он закроет мистеру Паку гештальт. — Хорошо. Тэхен бы снова и снова просматривал этот момент осознания на чужом лице. Легкое неверие сменяется удивлением, а то, в свою очередь, нескрываемой радостью, выраженной в ответной улыбке. Омега снова кусает губу, а сцену бы эту на паузу, чтобы насладиться ненавязчивой взаимностью и предвкушением нового рабочего дня. Не ради бумажек и ноющей спины. Ради разрушения рабочих между ними двумя стен. Ким тянется пальцами к ремню безопасности, чтобы отцепить, улизнуть поскорее, оставить за собой лишь шлейф иллюзорного присутствия и продолжить негласную игру в кошки-мышки, которую руководитель непременно подхватит снова, но планы рушатся в следующую же секунду, запечатленную на подкорке вечностью. — Прости, он заедает, я все никак не могу починить. Сейчас, нужно поддеть. В этот раз Тэхен не задерживает дыхания, стоит альфе к нему наклониться, но задерживает взгляд на чужих глазах. Дышать все равно бесполезно, потому как кажется, что Пак хватается не за ремень, удерживающий омегу, а прямо за горло. Но Тэ не будет кричать, не будет сопротивляться. Лишь выдержит этот взгляд, вслушиваясь в скрип кожаных сидений, и с щелчком ремня поддастся навстречу, вжимаясь в чужие мягкие и пухлые губы. У Намджуна были такие же, думается Тэхену, но никогда не целовали так; правда за пять лет в воспоминаниях об этих поцелуях остался лишь мерзкий привкус алкоголя и грубости. От мистера Пака веет лишь неожиданной нежностью, которую омега жадно вдыхает с каждым новым прикосновением. Будь у него время, он бы обязательно думал о том, что наверняка разучился целоваться за пять этих лет, но в голове ровно ничего, когда он сминает чужие губы своими, пальцами спасительно хватаясь за пиджак. Он тонет и захлебывается, прямо здесь, прямо в этом поцелуе; но не один, потому что утягивает за собой на дно и этого альфу, как только ладони скользят по плечам, сминают ткань дорогого идеально выглаженного пиджака, а сам Тэхен заходится позорной дрожью, чувствуя на собственных ребрах горячие ладони. В следующие секунды в мыслях вспыхивают наивные сцены первых свиданий, разговоров по душам, совместных просмотров фильмов — обязательно с Чонгуком! — и тысячи, тысячи мгновений, по итогу каждого из которых он проведет с этим альфой «долго и счастливо». Потому что с таким трепетом не может целовать тот, кто планирует «коротко и несчастно». Тэхен даже прокрутит множество вариаций одного и того же вопроса, который задаст самым первым: «Вас не смущает, что в мои двадцать у меня пятилетний ребенок?», но каждый ответ, он уверен, заставит тепло разливаться по его телу. Тэ будет стыдливо вспоминать, что поцеловал руководителя первым, но так и не осознает того факта, что в нос ударил запах цитруса и древесины ровно в тот момент, когда Пак сам потянулся к его лицу.

***

— Папа-а-а! — детский визг и топот детских ножек по асфальту заставляют Тэхена по обыкновению присесть на корточки перед бегущим навстречу сыном и раскрыть руки для предстоящих крепких объятий. Малыш спотыкался, обдирал носы ботиночек об асфальт, но не позволял себе падать, выравниваясь, пускаясь с новой силой, чтобы врезаться в родительские руки, зарыться носом в теплую шею и лепетать как скучал. Тэ тоже скучал. Каждую секунду. По этому взъерошенному чуду, по этим глубоким черным глазкам, по любимому носику, которому непременно подарит кучу поцелуев, по Чонгуку целиком взятому. Омега сгребает сына в охапку, жмет к себе маленькое тельце, покрывает звонкими чмоками очаровательное личико и наслаждается таким же звонким смехом, обнажающим отсутствие двух передних зубиков. Если бы не Чонгуки, Тэхен умер бы в тот же день вместе с папой, надломал бы трещину в себе окончательно, разорвал бы в мелкие клочки собственными руками. Или… нет? Омега знать не знал как сложилась бы его жизнь, если бы не его маленький альфа. Но, повернув время вспять, ничего бы не изменил. Кроме того дня, в который непременно бы не выпустил папу за порог квартиры. Только ради Чонгу Тэхен по крупицам собирал себя в нормальную жизнь, преодолевая настоящий ад не только в ней, но и в собственной душе. Даже не скрещивая пальцев, Тэ может сказать с уверенностью: он справился. Его нутро еще покрыто парой затягивающихся царапин, но все они залеплены пластырем на три слоя. Когда омега его снимет, от ран не останется ни следа. — Папочка? — Да? — Тэ выпускает малыша из объятий и улыбка стремительно сползает с лица, как только уголки детских губ дергаются вниз, а беззаботное лицо кривится в подступающих рыданиях. — Чонгуки? Что случилось?! Теплые ладони охватывают личико маленького альфы, а Тэхен лишь судорожно оглядывает сына. Первые крупные слезинки скатываются с пухлых щек, а изо рта вырывается жалобный скулеж. Он прямо здесь, прямо сейчас, в считанные секунды зашелся истеричным громким плачем, хотя только что радостно бежал к Тэ. — У тебя что-то болит? Тебя кто-то обидел? Господи, да не молчи же ты! — омега сам готов разрыдаться от непонимания что ему делать, поэтому только и мог, что нервно утирать мокрые дорожки с моментально покрасневшего лица. — Зайчонок, ну что произошло?! — От тебя… больше… не пахнет тобой! — ребенок задыхался громкими всхлипами, а омега, пока до него не дошел смысл сказанного, лезет, словно в лихорадке, по карманам в попытке найти хоть какую-то салфетку. Не находит. — Ты пахнешь чужим! Ты… бросишь меня! — Что… — Тэхен поднимает удивленный взгляд на сына, который неловкими кулачками трет лицо, размазывая сопли по губам и щекам, заходясь короткими вздохами и снова завывая в голос. Ким вдруг чувствует самый болезненный укол вины за то, что позволил себе мысли в собственной жизни о ком-то кроме любимого маленького альфы. — Чонгуки, посмотри на меня. Детские щечки снова оказываются в родительских ладонях, а красные большие глазки устремляются на тэхеновы. Зайка навострил ушки настолько, что пришлось задержать дыхание, проглатывая новые всхлипы. — Я никогда тебя не брошу. Никогда. Я обещаю тебе, — Тэ шепчет, тихо-тихо, потому что это то самое сокровенное, кто никогда и никто — кроме них двоих — не должен слышать. Даже если вокруг никого нет. И пятилетний Чонгук это понимает. — Прости меня. Папа всегда будет пахнуть только собой. Веришь мне? Омега тянет к сыну мизинец, который ребенок тут же цепляет своим, чтобы закрепить обещание, которое Тэхен никогда больше не нарушит. Чонгуки быстро кивает, все еще шмыгая носом, но моментально забывая об истерике. Он папе верит и всегда будет. — Пойдем поедим мороженого? — Тэ тянется к детскому личику, быстро чмокая в сопливые губы и озаряясь новой улыбкой, которой тут же заражает и маленького альфу. В понедельник Тэхену придется снова отказать руководителю в совместном обеде. Этот раз будет завершающим. Гештальт у мистера Пака так и не закроется.