i'm ok

      Ким Ханбин живет, кажется, как все.       Не считая отсиженного срока за плечами, досрочного выхода из тюрьмы за хорошее поведение и потери всего, что у него было, благодаря Ким Чжинхвану.       И нет, он не винит его абсолютно ни в чем. За те два года, что они общались, он успел понять и принять его. Иногда Чжинхван говорил не своим голосом. Он был Фемидой во плоти или, если хотите, настоящим Робином Гудом — у него все должно было быть по совести, по справедливости, так, как каждый этого заслуживал. Ханбин заслужил свою участь. И Чжинхван здесь был не при чем.       Ханбин без своей лицензии не мог еще около семи лет работать адвокатом, и потому лучшим решением для него было стать тем, кем он мечтал стать в средней школе. Он всегда хотел помогать людям — вот с адвокатской деятельностью не сложилось, возможно, сложится с помощью тяжелобольным? Ханбин хотел стать сиделкой — он видел в этом пользу для общества и находил в этом какое-то душевное успокоение.       После короткого обучения Ханбин обратился за помощью к сайту по поиску работы. Парень искал недолго.       Он увидел имя «Ким Чжинхван» и решил звонить по указанному номеру немедленно.       Разговор был недолгим. Чужой знакомый голос в трубке сказал, что Ханбин может приехать уже сегодня и назвал адрес. Жить он будет у Чжинхвана, так как ему в любой момент может понадобиться помощь, и просто так срываться из дому по ночам может быть попросту неудобно.       Имени Ханбина он не спросил.

***

      Стоя у двери квартиры мужчины, он чуть мнется. Не знает, в какой момент лучше нажать на кнопку дверного звонка. И в ту же секунду наконец решается.       За дверью какое-то время звенит тишина. Но потом Ханбин слышит какой-то короткий разговор и грохот ключа в замочной скважине.       Когда дверь открывается, ему кажется, что он умирает где-то внутри.       Чжинхван сидит в новом инвалидном кресле — Ханбин видит лишнюю этикетку на спинке. Мужчина как всегда красив. Правда, волосы у него больше не черные, как смоль, а пшеничные. И на носу тонкие очки в золотой оправе — линзы, видимо, надоели.       Его взгляд абсолютно спокоен, но пальцы твердо сжимают подлокотник.       — Проходите. Я скоро закончу.       Чжинхван поправляет очки, разворачивает кресло и возвращается в гостиную, где продолжает разговор с кем-то. У него красивый спокойный голос, будто у пожилой старушки, которая рассказывает внучке поучительную сказку о принцессе.       — Вот, здесь... здесь ты написал неправильно. Разве же «сторонники ценностного подхода считают культурой весь мир сотворенных людьми вещей, противостоящих природе»? Нет, совсем нет.       — А, тогда здесь будет третий, да? Про «пайдейю».       — Да, теперь правильно. Молодец. Продолжай.       На какое-то время воцаряется тишина, а потом пластиковая ручка стучит об стол и слышится чей-то тяжелый выдох.       — Чжинхван-сонсэнним, я так устал. Кажется, это совсем не мое. Я хотел этим заниматься и тоже хотел идти на юриста, но, черт... я решаю эти тесты и мне кажется, что мне легче повеситься, чем сдать вступительные. Мы с вами уже столько всего прорешали, а я до сих пор не могу запомнить какие-то простые вещи... может, вообще учеба — это не мое?       Чжинхван только хмыкает и загадочно улыбается.       — Сейчас, Чону, у тебя потенциала гораздо больше, чем было у меня при поступлении. Представляешь, я знал книгу по обществознанию почти наизусть, но сдал экзамены из рук вон плохо. Но поступил.       Ханбин улыбается. Чжинхван был человеком с самым высоким баллом на их факультете.       — У тебя все получится, Чону. Только старайся и верь в себя.       Ханбин заглядывает в комнату и видит, как Чжинхван по-отцовски ерошит волосы какого-то старшеклассника. Тот только ластится к нему и смеется, а у мужчины такая доброта в глазах... кажется, быть учителем — это его призвание. Как и быть непреклонным адвокатом.

***

      — Здесь очень многое изменилось.       Чжинхван говорит тихо. Оправа очков тихо стучит об кухонный стол, мужчина потирает пальцами переносицу — ему как будто тяжело об этом говорить. Ханбин стоит спиной к нему у плиты и готовит им обоим ужин.       — Представляешь, когда я выходил с последнего свидания с тобой... два года назад... С ума сойти, даже не верится, — он улыбается и слышно выдыхает, и кажется, будто с этим выдохом из него вышли те самые осязаемые муки ожидания. — В общем, я видел Чжунэ. Я узнал, что он ходил на свидание с пожизненно заключенным. Не знаю, как его зовут и за что он сидит, но факт в том, что он на пожизненном.       — Бобби. Тупорылое имя, но человек он страшный. Убийца, — коротко говорит Ханбин, потом достает из заднего кармана пачку Rothmans и машет ей перед глазами Чжинхвана. Тот кивает, разрешая закурить.       — Чжунэ нашел себе хорошего парня, — Чжинхван усмехается, а Ханбин только вспоминает, каким разбитым был этот Бобби, когда под конвоем шел обратно в свою камеру. Кажется, с Чжунэ что-то было не так.       Мужчина поджигает сигарету и заканчивает готовить — сегодня он решил приготовить кимчи и самгепсаль. Правда, уже сразу поджаренный.       Ужинают они в тишине.

***

      Ханбин помогает Чжинхвану подготовиться ко сну. Он помогает ему вымыться в набранной ванне, помогает вытереться и одеться; Чжинхван не мешает этой помощи, только пытается каким-то образом содействовать. Ханбин решает опустить все формальности с поощрением пациента, потому что Чжинхван не пациент, а… скорее, он все еще его любовник.       Когда Ханбин несет мужчину в комнату на руках, он чувствует его теплые мягкие пальцы у себя на затылке. Чжинхвану нравятся сильные руки Ханбина — тот возмужал, пока сидел в тюрьме.       Они оба чувствуют этот холод, который появился между ними за все это время. Два года без встреч и звонков дали знать о себе, и Чжинхвану теперь было жаль, что он оборвал все контакты. И оборвал он их примерно тогда, когда попал в больницу.       Ханбин оставляет включенным ночник, закрывает шторы и поправляет одеяло. Чжинхван все это время молчит и следит за каждым его шагом и жестом, и когда мужчина уже собирается выйти из комнаты, он наконец тихо просит:       — Пожалуйста, останься со мной ненадолго.

***

      Они лежат вдвоем, смотрят в потолок и молчат какое-то время. Ханбин замечает на нем разные фигуры, видит отблески автомобильных фар и пытается сосчитать блестки на люстре, но в конце концов спрашивает:       — Чжинхван, как… это случилось?       Чжинхван только отворачивает голову к окну и вздыхает.       — Представляешь, я мыл окно, стоял на подоконнике. Поскользнулся и выпал, — он говорит это быстро, на выдохе, и Ханбин сразу чувствует, что что-то не так.       Он никуда случайно не выпадал.       — Я люблю тебя, Ханбин.       Он целенаправленно шел туда, не в дверь, в окно.       — Мне так жаль, что я тогда сделал это. Прости меня. Прости, пожалуйста…       Чжинхван плачет и руками лицо закрывает, чтобы не было видно слез. Ему больно. Он до сих пор переживает, спустя пять лет, спустя пять гребаных лет он думает об этом.       И это расставляет для Ханбина все на свои места.       Он нависает над мужчиной и убирает его руки от лица. В комнате темно, но желтоватый свет от ночника мягко ложится на его пшеничные волосы, покрасневшие щеки и распухшие губы, подсвечивает влажные дорожки слез оранжевым цветом, и это, наверное, самый красивый объект искусства, который Ханбин видел когда-либо.       Он целует его и вспоминает каждый поцелуй, подаренный ему Чжинхваном. Каждый поцелуй за те несколько лет, которые они были то вместе, то порознь; и все эти два года без встреч Ханбин вспоминал о Чжинхване. Кажется, он никогда и никого так больше не любил.       Чжинхван дышит часто, его сердце колотится, как у загнанной птички, но он хватается ладонями за шею партнера и прижимает его ближе к себе. Он не может насытиться его губами, он хочет больше, больше, ему все мало, и каждый опрометчивый поцелуй Ханбина заставляет его изнемогать от желания. От того, что Ханбина не было рядом так долго, хотелось наверстать все упущенное, хотелось целоваться и тонуть в океане чувств, который пенистыми волнами накрыл всю сущность маленького по сравнению с ними Чжинани.       — Я хочу тебя, — откровенно шепчет Чжинхвану в губы Ханбин, и тот только кивает часто, разрешая.       Мужчина раскрывает чужое теплое одеяло и садится между ног партнера. Он помогает ему стянуть ночную рубашку примерно до локтей и, не удержавшись, нетерпеливым поцелуем припадает к торчащей ключице с татуировкой крестика на ней.       Возможно, он хотел, чтобы вера в любом случае оставалась с ним.       Чжинхван только мычит что-то, губу закусывает, дышит шумно, за шею прижимает Ханбина к себе и не хочет отпускать. Ему кажется, что если он сделает это и в этот раз, это уже будет навсегда.       Мужчина аккуратно стягивает чужие ночные шорты с изящных нерабочих ног и оглаживает линии бедер, по которым Чжинхван, вероятно, что-то еще чувствует, раз так нетерпеливо извивается на чистом постельном белье.       Ханбин цепляется за кромку чужих трусов, и Чжинхван, схватившись за оборудованный для него поручень на кровати, садится, чтобы тут же в любимые губы поцелуем впиться. Он утягивает партнера за собой, вниз, не удерживая равновесие, и они снова возвращаются туда, откуда и начинали, разве что Чжинхван остался без одежды и лежит весь какой-то взъерошенный, как вылизанный кот.       — Извини, я был не готов, — шепчет мужчина в губы Ханбину и смотрит так томно, что его взгляд буквально кричит: «Пора!»       Ханбин без слов кончиками пальцев подцепляет край серого нижнего белья и стягивает его по бледным ногам книзу, оставляя поцелуи, кажется, на каждом сантиметре кожи. У Чжинхвана снова текут уже так надоевшие слезы. Когда его партнер поднимается к его лицу, он тихо говорит:       — Я не чувствую, — он губы поджимает и вытирает глаза ладонями, которые Бин неторопливо целует, каждый палец, каждую выступающую косточку и каждую венку.       — Рано или поздно все вернется. Я помогу тебе, — мужчина целует чужие влажные скулы и так нежно и в то же время так горячо водит по бедрам Чжинхвана, что последний вновь распаляется и почти забывает, о чем говорил пару мгновений назад. Поцелуи, которые Ханбин оставил на его коленях и щиколотках, отзываются где-то в сердце, и чувствуются еще приятнее; вся эта нежность, то, что Ханбин не бросил, то, что больше не держит обиды, все это больше не вызывает слез. Это вызывает только теплоту в груди, в голове и спокойствие в мыслях. Чжинхван не хочет никуда рваться и бежать, ему не хочется вновь очистить голову бездумным прыжком, во время которого он даже не успеет ни о чем подумать, и… для него это настоящее счастье.       Он спокоен. И это спокойствие для него — на вес золота.       Он даже может сравнить их занятие любовью с неспешным ходом какого-нибудь круизного лайнера по волнам Тихого океана. Движется он, кажется, совсем медленно, но на борту, в душах Чжинхвана и Ханбина, творится какой-то безумный хаос, в наиболее прекрасном смысле этого слова. В какой-то момент ему было хочется закричать от удовольствия, но он лишь пальцами проходится между коротких на затылке волос Ханбина и стонет сквозь сжатые губы; Ханбину хочется увеличить темп, но что-то так успокаивает его, что каждый из них находит в этой ночи свою отдушину, то, что наконец может избавить от горестных мыслей и привести к консенсусу с самим собой. Им хочется дать друг другу это, дать вновь, поделиться, помочь вновь обрести это согласие, и они буквально отдают друг другу самих себя, лишь бы остаться чем-то большим, чем просто двумя именами.       В один момент у Чжинхвана, кажется, бешеным фейерверком перед глазами взрываются звезды; он выгибается и стонет так необычно громко, что Ханбину хочется услышать это еще, и он еще несколько раз толкается внутри, доводя и себя до желанного оргазма с тем, кому он отдал себя когда-то давно. Они зависимы, и это навсегда.       Чжинхван прижимает голову партнера к своей груди, и тот старается передохнуть, обняв поясницу мужчины и закрыв глаза.       На улице мерно накрапывает дождь, и они оба решают, что никаких слов больше и не нужно, чтобы выразить свои чувства друг к другу.       И Чжинхван, глядя на извилистую и непонятную, как и его характер, фигуру ночника, решает окончательно отправить свои амбиции в далекое пешее странствие, а Ханбин щелкает выключателем, чтобы этот источник света не мешал им обоим продолжать…

жить?