Мир за маленькой дверцей.

       Мирон вскоре после их разговора ушёл. Они как-то быстро сменили тему, просто болтали ни о чем, ели мороженое, а потом и вовсе смотрели смешные и забавные видео. Как самые обычные подростки.        Когда Фёдоров ушел, Слава спустился на первый этаж, отрезая маленький кусочек маминого любимого сыра и возвращаясь с ним к себе в комнату. Он оставляет его рядом с кроватью: заодно проверит, сон это или было на самом деле. Мало ли, мышки прибегут и снова уведут его в мир за маленькой дверцей?        Он слышит, как кто-то скребется в окно. Там чёрный кот, которым возомнил себя Мирон. А глаза и правда похожи. У двоих такие синие-синие. Но Слава уверен, что видел их где-то ещё. Котик внутрь не просится. Лишь смотрит жалостливо и с мольбой, мол, чего ж ты творишь, Карелин? — Не смотри так на меня, прошу, чувствую себя сволочью. Домой хочешь? — спрашивает он у кота, будто тот мог ему ответить. Стоит ему встать с кровати, как киса поспешила прочь. Видимо, в этот дом он точно не хотел.        Тяжело вздохнув, Слава упал на кровать в прикольной оранжевой пижаме со странным зелёным орнаментом. Он обнял покрепче подушку и, сладко зевнув, закрыл глаза, ожидая новых приключений.        Из дремы его вытащил тихий писк рядом с кроватью. Опустив глаза, Карелин увидел маленькую мышку в ярко-красном фраке и маленькой шляпке. Это было так мило и так необычно. Темно-алая ткань была расшита золотыми нитями в самые непонятные узоры. Мальчишке не удалось рассмотреть: мышка, схватив кусочек сыра, побежала прочь. А что он? Карелин следом.        Слава забегает в гостиную, мышь прыгает в приоткрытую дверку. А юноша лезет следом на приятное голубоватое свечение, изредка меняющееся на зеленоватое. Он снова оказывается в той же самой комнате, где всё яркое и такое красивое, манящее. Разве что, на камине не стоят мамины любимые шары. Славе они тоже очень нравились, но сейчас не до них было. Из кухни снова доносилось чье-то зловещее пение приятной мелодии. По телу побежала крупная дрожь, но он шёл к звуку, как мотылёк на свет. — Я благодарна, что ты прислал нам «Чеддер» к ужину, Слава, — произносит Другая Мама, как только Карелин подходит к дверному проему. — «Чеддер»? А, приманка для мышей, — шепчет юноша, согласно кивая. — Может, позовёшь Другого Папу ужинать? Он работает в саду, — говорит она, оборачиваясь и улыбаясь обаятельной улыбкой.        Бэльдам, как её называл Мирон, была самой живой в этом мире. Другие были больше похожи на каких-то кукол или даже марионеток. Она же была такой, какой были все люди. Хотя в первую ночь Славе так не показалось.        Но все её обаятельные улыбки скорее кажутся до ужаса жуткими и пугающими. Такими, коими быть не должны. Точно она вырезала их на лице ножом или вовсе не хотела улыбаться в этот момент, но её заставляли. Интересно, что или кто?        Карелин послушно кивает, следуя по длинным коридорам к выходу из дома. Веселые картинки радостно шевелятся, прыгают и бегают, здороваются и зовут поиграть, предлагают дружить. Но какой толк дружить с картинками? Это ведь не настоящие люди. С Мироном бы он точно-точно подружился! Не будь мальчик таким загадочным.        Но Славе уже кажется, что у них все хорошо. Они посидели и поели мороженого, посмотрели всякую бессмысленную чепуху, весело болтали и смеялись. Так ли не поступают друзья? Пусть и знакомы совсем чуть-чуть, но Фёдоров ведь даже помочь пытается: пусть даже спасая от своих каких-то сумасшедших идей.        Карелин верил в этот мир, но он не верил, что кот целый час в сутки мог быть человеком! Или это человек был двадцать три часа котом? Да как это вообще может быть? Нет-нет-нет. Совсем нереально.        Другой папа оседлал какого-то огромного железного богомола и скакал на нем по саду. По настоящему саду, а не выдумкой его настоящих родителей. Именно в такой он хотел позвать друзей. А не в тот, что его ждал дома.        Заметив Карелина, он сразу помчался к нему на этой зверской машине и подал руку. Он выглядел дружелюбно, несмотря на глаза-пуговки и кукольную речь, мимику, движения. — Прокатимся? — спросил другой папа, помогая взобраться Славе на эту громадину.        Юноша согласно кивнул, мужчина дернул за рычаг с огромным белым шаром на конце, и у этого железного богомола с фарами вместо глаз вдруг появился пропеллер. Они взмыли в воздух над садом, который цвёл самыми разными цветами.        Стрекозы танцевали, львиные зевы точно хохотали с другими цветами. Из их машины лилась громкая и приятная музыка без единого слова. Лишь мелодия, которую он где-то слышал и раньше.        Когда они набрали достаточную высоту, Слава увидел, что каждое растение в саду, даже мостик над рекой — элементы его портрета. — Вау, — срывается с его губ, и он восхищенно оглядывает всё, находя новые и новые детали. — Мама говорила, что тебе понравится. Она тебя как облупленного знает, — отзывается Другой папа.        При словах о матери Слава вздрогнул. Мужчина-почти-кукла имел в виду Другую Маму, пока мысли Карелина были целиком привязаны к его настоящей матери. И никто ведь не заменит её и не затмит.        Их вертолёт опускается, а Слава остаётся таким же задумчивым, хоть и пытается строить из себя веселого мальчика. — Она говорит, что пора ужинать... завтракать.... кушать! — сбивается он, нарочно и неискренне хохоча, и замолкает, заметив вдали разочарованный взгляд чёрного кота с яркими синими глазами.        Другой Папа его тоже замечает и, взяв Карелина за руку ласково, утаскивает обратно в дом. В доме их ждала Другая Мама. Она уже постелила скатерть, расставила тарелки, графины с самыми разными напитками. На тарелках у всех лежали панкейки, политые кленовым сиропом и украшенные небрежно самыми разными ягодами: малина, голубика, ежевика. — Обожаю завтраком поужинать! — смеётся Другой Папа, плюхаясь за стол и тут же неестественно широко открывает рот, проглядывая разом половину содержимого тарелки, пока Слава ел медленно и осторожно.        Конечно, он надеялся, что это всё не сон, но все-таки мальчиком он уже был не маленьким, понимал, что всё это сказки. И просто наслаждался своими снами. Здесь вкусная еда, ему уделяют внимание и все до жути дружелюбные. Пусть иногда и пугающие. — Мистер Бобински пригласил тебя на представление своих прыгающих мышей. Сходи, уверена, что тебе понравится, — улыбается Другая мама.        Она ела медленно, покрывала колени салфеткой и вытирала уголки рта. Почему-то алая помада совершенно не сползала с её губ. Это было даже странно как-то. В её речи было много устаревших слов, но она точно этого не замечала. Точно так и должно было быть. — Он же пьяница, — роняет Слава. — Вовсе нет, — тут же отзывается Другой папа, — у него великолепный цирк. Тебе правда понравится. Вкусная сахарная вата и попкорн. Доедай свой завтрако-ужин и шагай скорее, следопыт.        Карелин невольно улыбается. Когда он был помладше, папа часто называл его так. Прятал по дому подсказки, дабы Слава мог найти свои сокровища. Они тогда умудрялись находить время и на сына, не были полностью поглощены садовым каталогом.        Доев, Слава отправился к Мистеру Бобо. Семён Остапович расположился на чердаке. Правда, здесь лестница была устойчивая и красивая, подняться не составило труда. Уже из закрытой двери доносилась музыка. Она была весёлая и радостная, цирковая, но Карелин слышал знакомые нотки из мелодии, что напевала Бэльдам себе под нос.        Он легонько толкает дверь и видит тот же самый чердак. Приглядывается и различает золотистое сияние. От ярко-желтого полетели рыжие и алые огни.        В комнате была цирковая сцена в красно-белую полосочку. Он подходит поближе, видя всё новые детали. С двух сторон от алого ковра, ведущего к стульям перед сценой, стояли пушки. Они были темно-рыжие, а узоры по ним — ярко золотые. Подгоняемый любопытством, Слава нажал на педаль одной. Ему в руки сразу выстрелила очень сладкая розовая сахарная вата.        В уголке чердака стоял аппарат с попкорном. Игрушечный петушок на вершине клевал кукурузу, а из-под его хвоста вылетал попкорн, наполняя пакеты.        Карелин осторожно кушал вату, отрывая её от палочки пальцами. Как только он сел на стул, алое, рыжее и золотое свечение исчезли. Прожекторы на потолке, которых он раньше не заметил, зажглись все разом и стали освещать сцену. На неё сбежалась тысяча мышей из всех углов. Они что-то весело напевали под звуки оркестра, которого Слава нигде не видел.        Мыши прыгали и бегали, все в разнобой, какие-то играли с мячиком, какие-то танцевал под стук барабанов и мелодию труб. И в одну секунду они все начали выстраивать большую фигуру: мыши забирались друг другу на лапки и хвосты, быстро-быстро. И вдруг они все замерли, точно были мраморными. Мальчишка пригляделся: эти грызуны сложили его имя! Он даже глаза протер, но ничего не изменилось.        Кстати, все они были одеты, как мышка, утащившая «Чеддер» из его дома, принеся его сюда. Красные камзолы в золотых узорах и маленькие симпатичные шляпки с такой же отделкой. Красота да и только!        Как только мыши «разобрали» карелинское имя, сцена начала видоизменяться. В самом ее центре появилась пирамида с винтовой дорогой к вершине. Каждая мышь запрыгивала на неё по кругу, а последняя, самая упитанная, взяла шарик, вскочила на него и тут же побежала на нем к вершине, мастерски перепрыгивая каждую мышку. Музыка стала веселее, точно предвещала скорую развязку. Трубы зазвучали громче, ритм барабанов стал быстрее. В конце ударили тарелки, а мышь вскочила на самую вершину.        Началось новая мелодия, тоже быстрая. И мышка с вершины, вскочив на этот шарик, покатилась вниз по спирали. Другие мышки, точно её испугавшись, быстро спрыгивали, выделывая различные кувырки. И вот, когда грызун на ярко-красном шарике с белой звездой наконец съехал, их ало-белая пирамида рассыпалась золотыми блестками, даже попав на Славу.        Оттуда вышел мужчина, мистер Бобински, только не синий с похмелья, а с нормальным цветом кожи, богатыми усами и чёрными глазами-пуговками. Он был в богатом камзоле, как мышки, бордовом, обшитым золотыми нитями и тесьмой. А на ногах сияли хорошо начищенные чёрные сапоги с алыми лентами.        Музыка снова сменилась. Все мыши разом побежали к Мистеру Бобо, стали на него взбираться. Он снял с головы шляпу, и все мыши побежали туда. Когда последний грызун, тот самый с шариком, запрыгнул в шляпу, циркач показал её Славе — в ней было пусто. У Карелина рот от удивления приоткрывался, он даже отложил сахарную вату. А Мистер Бобо довольно улыбался.        Слава захлопал, но, видно, с опозданием. Но самодовольная улыбка всё равно окрасила чужое лицо. — Много-много спасибо, сэр, — улыбается он, делая поклон. — Вы такой.... такой....        У Карелина буквально слов не было описать свои эмоции от посещения этого представления. Он в жизни такого не видел. Это было так классно и здорово, от имени в начале до исчезновения всех-всех мышек в конце. — Какой? — смеётся циркач, разводя руками. Мол, да, именно такой реакции он ждал. Что ничего необычного, что именно так на него реагирует все, кому он смог доказать, что всемирно известный мышиный цирк существует! И он его основал. — Непревзойденный! — наконец находит слово Карелин, продолжая радостно хлопать. — Вооот, — удовлетворенно тянет мужчина. — Приходи в любое другое время, вместе со своим другом, — улыбается мистер Бобо, кивая на открытую дверь за славиной спиной.        Карелин обернулся. Там, на ограждении, сидел очень недовольный Чёрный кот, которого он спас от собак. Именно им выдавал себя Мирон.        Забыв попрощаться, он тут же направился к котику, захлопнув за собой дверь. Животное гордо, смерив Карелина обиженным взглядом, зашагало вниз по перилам, намекая Славе следовать за ним. Мальчишка и пошёл, испуганный немного, но любопытство всё-таки взяло своё. Когда они отошли от дома шагов на тридцать, Чёрный кот резко развернулся к Славе, вылизывая свои передние лапки. — Ты всё же не послушал меня, — вздохнул кот мироновским голосом.        Слава опешил, разглядывая кота внимательнее. Неужели правда? Неужели Фёдоров не врал, и он по-настоящему был котом? У Карелина слов не было, поэтому он просто смотрел на Чёрного Кота с недоумением. — Ты полез в ту дверь, — недовольно заявляет кот, — а я просил тебя держаться подальше, — уже довольно сердито продолжает тот. — Я уже взрослый человек, поэтому могу сам решать, что мне делать, а что нет, — отзывается Слава, заглядывая ровно в синие глаза. — Твоих советов не спрашивал. — Тебе шестнадцать, — отрезает кот. — Мы ровесники! — А вот и нет, я старше, — продолжает кот, недовольно фырча.        Он обходит Славу кругами, забираясь на поваленное дерево. Его мордочка прячется в дупле, вылезая из другой части дерева, хотя задняя часть всё ещё находится на месте. — Я понял! Ты Другой кот. Это всё тоже фокус. Обычный фокус! — Бэльдам ненавидит кошек, — заявляет Чёрный кот. — И если я из этого мира, а не из твоего, почему же тогда мои глаза не пуговицы? — Я... я не знаю.        Слава совсем потерялся и запутался. Нельзя поверить в то, что человек может быть котом! Он смотрит на собеседника, ожидая ответов от него. — А откуда же это знать мне? — удивляется создание, точно прочитало карелинские мысли. — Я же всего лишь жалкая домашняя киса! — Я за это извинился, вообще-то! — Так ты признаёшь, что мы виделись с тобой в твоём мире? Когда я был человеком? Веришь мне, что я могу быть котом? Точнее, я вынужден быть котом двадцать три часа своей жизни. — А почему Другая мама ненавидит кошек? — внезапно интересуется Карелин, неготовый признать, что Мирон и кот — это одно и то же существо. — Какая она тебе мама, Корелин? — специально коверкает Чёрный кот. — Она просто....        Мирон обрывается, потому что чей-то мелодичный голос зовёт Славу. Он оборачивается, видя лишь Бэльдам, которая ярко улыбается. — Пора спать, мой мальчик, — говорит та.        Карелин оборачивается, дабы попрощаться с Котом, но его уже и след простыл.