свобода — это синоним моря.

       Мирон не знает, сколько времени прошло, но он от пещеры не отходил вообще. Охра принёс ему поесть, пресной воды, сам молча рядом посидел. А Фёдоров не мог оторвать взгляда от темноты, куда так храбро (скорее, даже безрассудно) ушёл Карелин. Солнце успело сесть, а юноши, нового капитана целого судна, так и не было. — А если…        Голос Охры звучит довольно невесело, и Мирон сразу понимает, что тот имеет в виду. — Нет, — отрезает Фёдоров. — Он вернётся. Он обещал.        Евстигнеев спорить с Мироном и не пытается: тот всё равно не сдастся. Самое ужасное, что с ним могло произойти после смерти Алисы — это сидеть и ждать, а не погибнет ли Слава. Тот самый мальчик, что заставил его смеяться и улыбаться впервые за долгие годы, мальчик, заставивший чувствовать его себя счастливым.        Ваня рядом не долго просидел. Не выдержал. Он такой боли никогда не испытывал, но понимает, насколько она мучительна, поэтому видеть, как этот кошмар наяву переживает человек, которого он сам любил долгие годы, буквально убийственно. Ощущение, будто раз за разом они висят на волоске от гибели, но смерть упорно отказывается перерезать эту ниточку.        Мирон так и остаётся в одиночку смотреть на темноту пещеры, нервно хрустя собственными пальцами под удаляющиеся шаги. Есть, пить… совершенно нет желания. Только бы скрыться от чувства, что потерял любимого навсегда. — Мы ведь так долго не протянем, Мирон, — все-таки выдаёт Ваня, застревая в десяти шагах от бывшего капитана. — Если будет разумно уехать, вы уедете, — говорит Мирон, который готов сам полезть уже в эту пещеру. — А я останусь. Только оставьте мне немного еды и… навестите Марка. Он будет рад, — продолжает Фёдоров невозмутимо, точно не подписывает себе смертный приговор.        У Вани слов нет передать всё возмущение, что было у него внутри — Мирон просит оставить его на верную гибель. Сидеть и ждать возвращения человека, который может просто не вернуться! — Да где ж это видано, Мирон, — устало начинает Охра, — оставить капитана на суше! — Капитаном станешь ты, — перебивает Мирон. — Я выдохся, если ты ещё не заметил. Я проиграл Славе, дважды почти лишился головы. И это только за эти месяцы, — рассказывает Фёдоров, поднимаясь с земли. — Это всё появление Славы, он вечно подставлял нас. В морях подальше от королевских будет легче, — рука Охры опускается на ствол растущего дерева, кажется, он так держит равновесие. — Всё вернётся на круги своя, как только он вернётся домой или как свыкнется с тем, что в море тоже есть свои плюсы. — Я выдохся, Вань, — повторяет Мирон, отворачиваясь от пещеры. — У меня нет азарта. Всё это превращается в унылое мракобесие, — продолжает тот. — Ром, бордели, деньги… — Тебя это перестало интересовать с приходом Карелина на корабль, — неугомонно спорит Охра, запуская пятерню в свои волосы, нервно сжимая их у корней между пальцами, только бы отвлечься. — Это зависимость от гребанного мальчишки. — Это взросление… — Одумайся, он даже не может выбрать между тобой и куском земли!        Мирону странно. Он ведь сам не может выбрать между Славой и морем. Так в чем винить юношу? Он моложе, неопытнее, не знает мира. Ему вполне логично сомневаться. Фёдорову уже не по статусу. Очень парадоксально, что парнишка, что так сильно его младше, заставил капитана повзрослеть. Оказывается ведь, что это Мирон внутренне не дорос до Славы. Не наоборот. — А ты всё ещё не можешь смириться, что он будет для меня на первом месте, — в противовес выдаёт бывший капитан, цепляясь взглядом за чужие черты. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Мирон… — Да плевать мне, — уверенно отрицает пират. — Пусть корабль, пусть все золото, пусть моря вспыхнут разом и догорают дотла. Мне плевать, Ваня. Я в кураже уже потерял одну любовь, потом я в этом же кураже терял себя. Потерять Славу — это уже слишком высокая цена. Он хочет на сушу, потому что это его дом. У него всегда была почва под ногами, пока нас швыряло из крайности в крайность в вечном бегстве от кого-то, Ваня… — Твоё бегство не закончится решением покинуть корабль. Король найдёт тебя и сделает всё, чтоб ты заплатил по заслугам. Как только ты встаёшь на эту дорогу, это определяет твою жизнь. Вспомни отца Алисы! «Всегда и вечно», Мирон. — Ты всё переворачиваешь, — отрицательно кивает головой Фёдоров. — Отец Алисы говорил, что единственное, за что стоит бороться до последней капли крови, — это любовь. — Думаешь, он одобрил бы твою идею остаться здесь, чтоб умереть в ожидании чуда? — Нет, — понимающе отзывается Мирон. — Он дал бы мне подзатыльник и пинком под ленивый зад направил бы в пещеру, спасать свою любовь. — Так почему же ты ещё не там? — Потому что во мне ещё не закончилась вера, что он вернётся. Потому что… я обещал ждать его здесь, но если он не вернётся, я полезу туда. А ты вернёшься на корабль с командой. И повезёшь их туда, где они смогут сорвать куш.        Ваня смотрит на лучшего друга потерянно. Первое, неожиданно приятно осознавать, что перед ним его капитан и лучший друг, а не несчастная любовь. Второе, внутри что-то тепло принимает новый статус — он вполне может считать себя капитаном, раз Мирон так уверенно перекладывает всю свою ответственность на его плечи. Но… есть ведь и третье. Как Мирон может предать их всех?        Быть капитаном — это сложное дело. А Фёдоров точно напрочь забывает о сложности своего положения, он метафорически сжигает немой кодекс пиратской чести! Он бросает всё, что они строили так долго, ради Славы. Юноши, который не имеет к их команде никакого отношения. — Отец Алисы тоже мог ошибаться, — начинает Ваня, а его взгляд становится всё более холодным, пронзительным.        Мирон уж было открывает рот, чтоб возразить, но не успевает. — И нет, я не про ценность любви, хотя понятно, что он провозглашал это только из-за твоих отношений с Алисой, — добавляет Ваня, не давая Фёдорову возможности поспорить. — Он сказал, что ты будешь лучшим капитаном, что ты будешь за нас до последней капли крови, что ты… — Ваня! — Что «Ваня»? — переспрашивает пират. — До последней капли крови? Ты за Славу до смерти, не за нас, все эти годы ты забываешь только из-за глупого мальчишки, который сам не знает, что для него приоритетно… — Я каждый день дрался за вас, за идею, — начинает Мирон, но его голос не звучит слишком убедительно для Охры. — За идею? — удивлённо переспрашивает Евстигнеев. — Ты всё сейчас перечеркнул. Ты решил, что остаёшься здесь, а не с нами. Ты не подчиняешься приказу человека, который стал капитаном вместо тебя, Мирон. Ты забываешь даже про честь! — Какая к чертям честь, если человек, которого я люблю, может умереть? Когда я был на волоске от смерти, ты за честь боролся? Когда стреляли в Алису, я о чести думал? Марк думал о чести? Когда ранили её отца, стоя у его койки, мы все о чести думали? — Мы думали, что ты поведёшь нас не за юнгой, который просто всё время хотел к матери под юбку! — Алиса бы повела, не я, — отзывается Фёдоров. Расстояние между ним и Ваней было уже гораздо больше, чем видимое. Внутри они общались точно с разных полушарий. — Вот к чему приводят ваши законы, Ваня, — уперто говорит Мирон. — Её отец отдал мне пост, прекрасно понимая, что я не пойду наперекор действительно достойному кандидату, Алисе. Она была бы прекрасным капитаном, но женщина на корабле к беде, да? Но женщина не может быть капитаном? Я никогда не был достойным претендентом. Я был ребёнком, у которого не было семьи. Я рос среди этих законов и обычаев, я пытался стать кем-то, и я стал. Я выдал из себя свои сто процентов, и я устал. Я хочу уйти на покой самостоятельно без прилюдной казни на площади! — Ты подписываешь смертный приговор целому кораблю! — Ты справишься, — безоговорочно отрезает Мирон. — У тебя будет прекрасная команда, у тебя будет Ваня, который глотает каждое твоё слово… — Какой из него пират, Мирон? Он не умеет обращаться даже со шпагой, она его перевешивает, — разочарованно тянет Охра. — Слава тоже не умел с ней обращаться. А уложил потом на лопатки и тебя, и меня. Ему нужны тренировки и опыт, — уже спокойнее выдаёт Мирон, чувствуя, что даёт советы уже собственному преемнику. — Как уезжать отсюда, зная, что ты останешься на верную гибель? — Просто помнить, что не страшно умирать во имя любви.        По преданиям испанские девы действительно умирали от любви на кострах. И никто ведь не жаловался. Никто не рассуждал, что делать, если смерть совсем рядом, буквально дышит в затылок. Они гордо принимали свою участь, а другие уважительно относились к их выбору. Никто не спрашивал, как им быть, теряя близких людей.        Никто не объяснял ему и Марку, что делать, когда Алиса умерла даже без последнего слова. Никто не шепнул на ушко, что делать, когда Слава скрылся в темноте пещеры. Люди иногда рискуют собой. Это нужно принять.        Ваня молча уходит, а Мирон так и остаётся смотреть на вход в пещеру, ожидая возвращение Славы, не замечая, как засыпает прямо на холодной земле.        Ему снятся странные вещи. Сабля к сабле, точно губы к коже. Лязг металла о металл, точно стоны с губ Славиных. Громко. Чувственно. И царапины — только то по спине, ногтями короткими. Теперь же точно по груди холодом полоснуло. Не сильно. Поверхностно. Только рубашку пачкает. И пятна алые напоминают, как губы чужие пухлые сбивчиво прям по ткани рубашки скользили, до кожи пробираясь. До дрожи. Как кожу прикусывали, как сам номом в чужую душистую шею забирался, не желая от себя отпускать… бой тоже пропитан страстью.        А потом кожи правда что-то касается, вырывая из сна. Сначала прохладное к шее, секундно, а потом уже к щеке, тёплое, но также мгновенно. Мирон приоткрывает глаза, но не может сфокусировать взгляд. — Тсс, — тянет знакомый тембр, — спи, ты устал. — А если проснусь, ты пропадёшь? — С утра и узнаем, — весело отзывается голос, и Мирон бессильно снова прикрывает веки, чувствуя, как поперёк пояса его обнимает чья-то сильная рука. Может, это все измученное сознание? На деле, ему просто удав ломает рёбра, чтоб проглотить? Но сил проверять нет совсем.        Просыпается Мирон от россыпи влажных поцелуев по шее, в местах, где не закрывает рубашка. Или это насекомые? Фёдоров жмурится, чтоб было проще сфокусировать взгляд. Нет, поперёк пояса правда рука. Пальцы… — Ты вернулся, — слишком громко восклицает Мирон. Он переворачивается так, чтобы ладонями упереться в чужие плечи. — Ай, — болезненно вздыхает Слава, улыбаясь ярко-ярко, разглядывая своего капитана влюблёнными глазами. — Поаккуратнее, Мирош, я поцарапался немного… — Сильно?        Фёдорову это «немного» уж совершенно не ответ. Сам посмотрит. Он торопливо расстёгивает пуговицы чужой хлопчатой рубашки, разглядывая светлую кожу. Царапины. Есть поверхностные, есть поглубже… — Знаешь, мне больше нравилось, когда мы в похожем положении другим занимались, — с ухмылкой подмечает Слава, руками дотягиваясь до чужого пояса, чтоб осторожно сжать бочка. — А пока я рассматриваю, насколько тебя покалечили, — фырчит Мирон, но не удерживаемся: оставляет поцелуй под одной из глубоких царапин. — На корабле обработаю. — На корабле, — грустно вторит Слава.        Фёдоров прекрасно понимает, что юнга не хочет на судно. Он точно был готов остаться прям здесь среди зарослей, без людей. Только бы на твёрдой земле. — На корабле, — кивает Мирон. — Поделим то, что ты нашёл, и найдём тебе домик на суше. Будешь дома. — И ты никак не хочешь остаться на земле, Мирош? Это же свобода… ты волен идти туда, куда вздумается. — Свобода — это синоним моря, Слав. И никак иначе.        Мирон решает не вываливать на только вернувшегося Карелина все свои мысли, разговор с Ваней. Тот может неправильно его понять. Или начать отговаривать от мыслей, что он сдулся.        Пауза затягивается. Слава явно не согласен с мыслью, но и спорить не начинает: ругаться не хочет. Мирон целует ещё одну царапину на теле юноши, касаясь длинными пальцами плеч. — Но кто я такой, чтоб спорить со своим капитаном, Слав? — нежно улыбается Мирон, поглаживая Карелина по щеке. — Какой из меня капитан, Мирон? Ты же прекрасно знаешь, что вся эта дуэль была только ради того, чтоб ты не рисковал своей жизнью, — замечает Слава, приподнимаясь на локтях, чтоб удобнее было заглянуть в чужие глаза. — Я готов умереть за тебя. — Иногда единственное, что нужно капитану — это способность умереть за другого.        Ваня ругал Фёдорова за то, что тот собирался погибнуть за Славу. Но Мирон за годы понял, что в пиратской жизни без готовности пожертвовать собой — делать абсолютно нечего. Где бы они были, не рискуй Слава собой? — Ты не понимаешь, — отрицательно качает головой Слава. — Не за корабль, не за команду, не за море. Исключительно за тебя.        Мирон глазами сверкает, сказать что-то важное очень сейчас нужно, но почему-то ничего так и не слетело с языка. — Капитан, там Охра, — голос Ванечки заставил Мирона практически свалиться с бёдер Славы, пересаживаясь на твёрдую землю. — Ой.. я снова не вовремя, да? — Всё в порядке, — отзывается Карелин, присаживаясь с задорной улыбкой, пока Мирон выглядел вполне смущенно. Правду говорят: подросткам стыдно не бывает. — Что там Охра? — Сказал, что вечером отправляется корабль, — отвечает юноша, смущенный намного сильнее Мирона тем, что отвлек. — Но, раз ты вернулся, он ведь больше не командует? Он совсем невыносимым становится.        Слава рассмеяться готов в голос. Ване ещё предстоит узнать, каким Евстигнеев бывает невыносимым. Это явно ещё не всё возможное. — О, да, передай ему, что я крайне возмущён такими решениями. Уезжать и без капитана. И попроси кого-то сюда прийти, чтоб оттащили на судно, что я нашёл, — улыбается Слава.        Ванечка послушно кивает и быстро теряется за густыми зарослями. Карелин поднимается на ноги, отряхивая грубую ткань штанов от грязи и подавая руку Мирону. Застывает, поправляя на Фёдорове рубашку, чтоб смотрелась лучше. — Говоришь, капитан из тебя плохой? — с улыбкой уточняет Мирон, касаясь чужой ладони. — Капитан из меня ужасный, — кивает Слава, поправляя воротничок на полупрозрачной рубашке. — Но вот осадить Охру… я всегда только «за», — добавляет Карелин с ухмылкой, — пойдём, это надо видеть.        Слава идёт к кустам, за которыми скрылся Ванечка, отодвигая заросли, жестом приглашая Мирона пройти вперёд. Фёдоров глаза закатывает на чужую реплику, но вперёд идёт, он-то, в отличие от Карелина, хоть имеет представление, где все собрались.        Команда, видно, не особо поверила Ванечке, что Слава вернулся, но он очень активно пытался убедить Охру, чтоб тот отдал приказ, пока тот отмахивался от юноши, точно от стаи мошек.        Зато теперь, когда Слава стоял на поляне за фигуркой Мирона, все перестали посмеиваться над этой сценой. Карелин действительно вернулся. Вернулся и не с пустыми руками! — Может, хоть кто-то всё-таки сможет оттащить добытое на судно? Обидно будет оставлять здесь, — замечает Слава, облокачиваясь на ствол какого-то растения. — Я ведь говорил, что он жив!        Возмущённо замечает Ванечка, который чуть ли не подзатыльник Евстигнееву не отвесил за недоверие. Слава бы подобное поощрил, но вряд ли подобного действия дождёшься от смущенного происходящим юноши. — Приношу свои извинения, что всё-таки выбрался, — посмеивается Слава, поглядывая на удивленного Охру. — Так когда там корабль уезжает?        На поляне резко стихло всё. Евстигнеев, который морально ещё не отошёл от конфликта с Мироном, был злой точно черт, и подобные попытки вывести его действовали безотказно. Яростные огоньки в глазах плясали в глазах Вани, пока у Славы это были задорные и даже насмешливые зайчики, почти как от солнечных лучей на воде. — Как прикажете, капитан, — холодно отзывается Ваня, с силой вгоняя в землю нож, которым обрабатывал палки для нужд импровизированного лагеря. — Заканчивайте оба, а, — устало тянет Фёдоров, который вообще не понимает, как его угораздило оказаться в центре конфликта двух самых огненных людей в его жизни.        Ваню эта просьба мало тронула. Он лишь уперто закатил глаза, пока Слава мягко улыбнулся словам Мирона, отходя от дерева. — Сегодня вечером. И всё-таки единственный достойный капитан здесь — это Мирон, — отзывается Карелин, цепляясь взглядом за фигуру в белой рубашке, немного испачканной из-за их частого нахождения на земле. — Закон есть закон, — пожимает плечами Ваня, — ты выиграл в честной дуэли. Значит, пока ты на корабле, самый достойный здесь ты. А я пойду.. пройдусь.        Мирон тяжело вздыхает. Спорить не собирается, Ваня-то прав. По пиратским законам всё именно так и никак иначе. И Евстигнеев скрывается где-то за зарослями. — Присмотри за ним, — тихо обращается Слава к Ванечке. — Пожалуйста. Ему явно нужно кому-то высказать всё, что он думает.        Юноша кивает, поспешно скрываясь следом за Охрой, бормоча себе под нос, что встречу с тигром пережить проще, чем злость Евстигнеева. От первого можно спрятаться хотя бы на дереве, а второй умеет стрелять. — Ты уверен, что это хорошая идея? — спрашивает Мирон. — Он его не прибьёт, — уверенно кивает Слава. — А то, что нас не убивает, делает нас сильнее, — добавляет тот.        День заканчивался быстро. Мирон не мог отлипнуть от Славы, ровно так же, как и Карелин от него. Команда притащила всё, что смог из пещеры вытолкать новый молодой капитан. Постепенно грузили приобретённое на судно, пока влюблённые разглядывали садящееся за горизонт солнце. — Это было потрясающее приключение, представляешь? — глазами сверкает Слава, приподнимая Мирона за талию.— Ещё недавно я проснулся связанный в каюте. — А ещё толкнул королевского адмирала, — с улыбкой дополняет Фёдоров. Тогда он ещё не улыбался так часто. И поверить не мог, что так влюбится в Славу! После смерти Алисы Мирон предпочитал думать, что отношения и чувства — это не для него. А сейчас всё так… и он даже мог назвать себя счастливым. — Ты смог стать настоящим пиратом.        Слава только лишь ухмыляется. Ещё недавно он бы согласился. И даже с гордостью принял бы это звание! Но, вспоминая разговор с Ванечкой, у Карелина хватает сил только улыбнуться. — Я не пират, Мирон. Я совсем не пират.        Руки сильнее обхватывают тело Фёдорова. Слава мягко касается его губ своими, прикрывая глаза. Скоро они вернутся на корабль, и это неминуемо закончится.

***

Эпилог

       Слава улыбается. Он не мог подумать, что будет ощущать тоску по кораблю, по приключениям, по куражу драк… Но это всё реально. И он вот-вот попрощается с этим навсегда.        Они с Мироном долго думали, где же выкупить ему домик. Выбрали место красивое — вокруг красивые растения, а чуть дальше берег. Белый песок, шум прибоя. Возможность Мирона приезжать к нему и не светиться в городе. Хорошее место.        Денег на дальнейшую жизнь оставалось предостаточно, на правах капитана Славе отдали большую часть найденного в пещере. Мирон тоже добавил от своей доли, как бы Карелин не возражал: на всякий случай, за риск собой. И ещё много аргументов.        И вот, из дали уже виднелся тот самый домик. — Спустить якоря, — командует Слава, чувствуя, как лицо нежно обнимают порывы соленого ветра. Хорошо. — Не перестаю удивляться, как тебе идёт командовать, — замечает Мирон, сидящий рядом с носом корабля. — Ты потрясающий, Слав. — Я учился у лучших, почти-снова-капитан, — с улыбкой замечает Карелин, оставляя поцелуй на виске мужчины.        Нежности к Фёдорову ещё больше, чем обычно. Непонятно, как она умудряется помещаться внутри тела. Оно ведь такое маленькое, пусть и несуразное высокое. А нежности сколько! На город, наверное, хватит, но всё достаётся Мирону.        Тот выглядел просто потрясающе. Привычная белая льяная рубашка, лишенная верхних пуговиц из-за спешки Славы в паре ночей. Парусиновые штаны какого-то тёмного оттенка, Карелин не знал, как назвать этот цвет. Свободные, заправленные в чёрные сапоги. Конечно, отдельное место в сердце Карелина занимали кожаные штаны на Мирона, но так он выглядел тепло и по-домашнему. Строгости и торжественности дополнял лишь плащ из той же парусины. Фигурный воротник и крупные пуговицы. Ему всё это безумно к лицу. Настоящий капитан. — Я провожу тебя до дома. Ты не против? — спрашивает с улыбкой Мирон. — Я тоже совсем не хочу прощаться, — мягко подтверждает Слава, кивая в ответ на вопрос. — Я безумно хочу, чтоб Вы проводили меня, капитан.        Команда спустила лодку на воду с судна. И стала постепенно спускать вещи Славы на неё, скоро надо будет и ему самому садиться. И Мирону. Но билет в один конец, к сожалению, есть только у Карелина. — А не много вещей? — удивлённо спрашивает Слава, поглядывая на то, что оказывается в лодке. — Я собрал всё, что принадлежит тебе. — Не всё, всё ты не мог, — смеётся Карелин, прижимая Фёдорова к себе за талию. — Своё сердце я всё-таки оставляю у тебя, мой хороший. — А это у нас честный обмен, — замечает Мирон, касаясь ладонью чужой груди. — Я своё тоже оставляю у тебя.        Слава чувствовал. А улыбка Мирона делала происходящее не таким уж и грустным. Карелин мог чувствовать только безграничную любовь к человеку, объятия с которым скоро придётся прервать очень надолго. — Капитан, — на возглас Охры обернулись они вдвоём. — Пора спускаться на воду.        Слава кивает, хватаясь взглядом за мелкие волны, подгоняемые тёплыми порывами ветра. — Прощай, что ли, — мягко отзывается Слава, разжимая объятия для того, чтобы протянуть Евстигнееву руку.        Тот улыбается, пожимая её. Всё-таки это рукопожатие значило намного больше, чем просто прощание: это конец. И извинение друг перед другом. Им было что забывать и на чем ставить точку. — Ты не всегда был отвратительным, — подбадривающе заметил Ваня. — Не могу сказать того же о тебе, — с ухмылкой подмечает Слава. — Но я рад, что знаком с тобой. — Я тоже.        После этих слов Слава уже спокойно полез вниз, к лодке. Знает же, что Мирон вот-вот полезет следом. Фёдоров, правда, как-то задержался на палубе, но уже скоро тот оказался на лодке. — Ваня не хотел отпускать тебя? — Обсуждали, что делать, когда поднимут якоря, — пожимает плечами Мирон с хитрой улыбкой.        Слава забирает вёсла, тихонько работая ими, направляя лодку в сторону белого песка. — Скучать по тебе буду, Мирош, — нежно замечает Карелин, не отрывая взгляда от лица капитана. — Приезжай ко мне, как только сможешь.        Фёдоров на это никак не отвечает. Слава его понимает: больно это мусолить. Но это никак не мешает вцепиться губами в чужие, хватая за щеки, как только они слезают с лодки, даже до берега ещё не дотащили!        Губы от нетерпения покусывает, к себе прижимая, пытаясь запомнить всё: вкус, запах, ощущение. Как долго они смогут быть вместе на расстоянии? Тайна. Мраком покрытая. — Я люблю тебя. Больше всего на свете люблю тебя, — замечает Мирон, обнимая Славу крепко-крепко. — Я тоже люблю тебя, — улыбается Слава, отпуская чужие щёки.        Пришлось повозиться — лодку до песка дотащить, а потом и все вещи до дома. Нет, слишком много всего. Мирон явно пихнул чего-то лишнего. Но ничего. Потом разберутся.        Но зато потом можно было уже провести Мирона за руку по дому. Сложно его отпустить. Не то, что ментально, но и физически. Зато вид из окна на маленькой кухоньке прекрасный: море, белый песок и корабль вдалеке. — Буду сидеть здесь днями и ждать тебя, — прогнозирует Слава, обнимая Мирона за пояс, прижимая к себе. — О, — важно кивает Мирон, — а баловать вкусным будешь? — Самое вкусное здесь — это ты, — с улыбкой подмечает Карелин.        Время утекало, как песок сквозь пальцы. Слава уверенно тратил его на то, чтоб получше запомнить вкус чужой кожи, губ, запах, исходящий от каждой клеточки.        Но вот Мирон скрывается за дверью. Единственное, что понял Слава, что его храбрость и сила куда-то улетучились: не было воли смотреть в окно, как Мирон медленно добирается до корабля на лодке.        Он считает про себя, разглядывая пальцы. Когда уже можно глянуть в окно? Вышло вполне вовремя. Корабль стал приближаться к горизонту, отдаляясь от берега. Слава уверенно выбежал из домика на берег, босыми ногами вставая на песок, цепляясь глазами за силуэт судна.        И тут что-то наваливается на него со спины, заставляя колени подогнуться, да и вообще покатиться с пригорка по белому песку вниз, к кромке тёплого моря.        Слава не понимает, что именно его столкнуло с ног, но это что-то крепко держало его в руках. Когда они перестали катиться, Карелин замер от удивления. — Ты? Ты почему не на корабле? Капитан без палубы, — удивлённо спрашивает Слава. — Они же уехали без тебя! Что это за бунт? Да как ты без моря? Путешествий? Мирон… — Да тише, — со смехом замечает Фёдоров, упираясь ладонями в песок над плечами Славы. — Я сам решил остаться. Давно ещё. Когда ты в пещере был. С Ваней попрощался, вещи мои уже занесли. Я здесь. Всё, я никуда не денусь. — А корабль, Мирон? А море? — удивлённо спрашивает Карелин, резко садясь на песке, обхватывая крепко Мирона за талию, обнимая, не давая слезть со своих колен. — Как же это всё? — Корабль Ване. Он справится. Быть пиратом — это его. Биться за идею, команду… А море, а море, Слава, рядом, — он кивает на воду, которая вот-вот коснётся кожи. — А то, что свобода — это море? — Моё море плещется где-то в тебе.        Мирон касается губами чужих, придерживая Славу пальцами за подбородок. Не чувствуя ответа на поцелуй, он отрывается, оглядывая Карелина удивлённо. — Ты не рад, — спрашивает испуганно Фёдоров, как-то заметно мрачнея. — Не рад? Ты об песок ударился? — взволнованно спрашивает Слава, вскакивая и приподнимая Фёдорова от земли. — Да я самый счастливый на свете, Мирон, — Карелин крутит его на руках, ласково касаясь губами носа, а потом и губ. — И ты совсем не жалеешь? — Я всю жизнь к тебе плыл, Слав, — мягко говорит Мирон, цепляясь ладонями за сильные плечи. — Я счастлив быть рядом с тобой.        Слава искренне расплывается в улыбке, опуская Фёдорова на ноги и прижимая к себе. В этот раз поцелуй был долгим и бесконечно нежным. Славе было, что в нем передать.        Наконец у них всё будет хорошо. Ведь свобода — это только внутри. Не снаружи.