свобода — это синоним моря.

— Я люблю тебя, — уверенно говорит Мирон, укладывая голову на грудь Славе и кутаясь в его рубашку. Глупо, наверное, до безумия, но теплее, чем в этой рубашке, капитану ещё не было.        А Слава к себе прижимает его. Только штаны натянул обратно. И стесняется. Мирон понимает. Не давит. Хочется, конечно, и поцеловать, и в глаза смотреть… но держится. Потому что смущать своего молодого человека не хотелось. — И я тебя люблю.        Голос у Славы такой ласковый, нежный. И так хорошо. Мирон слушает, как внутри того кровь кипит, как воздух легкие наполняет… черт. Точно ветер морской песок поднимает.        Их не было так долго. А Мирон совершенно не хотел уходить. Он не хотел вставать с чужой груди, надевать свои вещи, действительно искать воду… зачем, если можно было уткнуться молча губами в ямочку между ключиц, глаза закрыть и просто в моменте раствориться. Зачем ему весь мир вокруг, если у него был Слава? Зачем ему мир, если у него есть любовь? Иногда это слишком противоречивые вещи, чтоб совмещать. Сейчас, кажется, был тот случай. — Если мы любим друг друга, то какого черта просто не можем остаться вместе? Бывать в разных уголках планеты, мы… — Остаться вместе на корабле, Мирон. Ты хочешь не просто вместе, а вместе на корабле, — замечает Слава. — Хочешь так путешествовать, хочешь так жить. — А как иначе познавать мир? — Говорят, что хотят построить какую-то дорогу, по ней будут ездить специальные… на угле работать будут… я, я не помню, как называется, старый пират… — Ты веришь в бредни старого алкоголика? Какова вероятность, что он просто не словил горячку?        Мирон прикусывает губу. Старый пират рассказывал Славе и об этих растениях. Он был рядом с его отцом. И сколько бы вреда не принёс Славе тот человек, юноша не мог его перечеркнуть. Тот уже понёс достаточное наказание — и от Мирона, и от короля. Умереть в памяти людей — слишком серьёзное наказание для человека, он такого не заслужил.        Слава за секунды как-то в лице меняется: оскорбился. Но легко это отпускает, прикрывая глаза и обнимая своего любимого за талию. Действительно. Дорога, по которой будет перемещаться то, что способно будет показать им мир — это какое-то чудо. Мирон правильно говорит. Но так хотелось верить! — Кареты ведь есть и лошади, Мирош, — нежно говорит Слава, искренне надеясь, что Фёдоров перестанет пытаться оставить его на корабле. — Жизнь существует за пределами судна. — Я всю жизнь на море, Слав. Волны качают борт, лёгкий соленый воздух… ощущение свободы. — Разве это свобода? Это больше похоже на рабство: быть так сильно привязанным к чему-то, что ты не в силах отпустить это ради любви.        Слава бы продолжил. У него ещё много мыслей было на эту тему, ведь они так часто не давали ему спать, мучая. Но не смог — кусты зашумели, пришлось приподняться и притянуть шпагу поближе, защищая капитана своим телом от источника звука. Но вместе кого-то ужасного и могучего перед ними показалась тоненькая фигурка Ванечки, мальчишки, который принёс на корабль карту сокровищ. — Извините, если я вас перебил, — почти неловко тянет юноша. — Охра сказал, чтоб я нашёл вас двоих, — объясняет он. — И тоже, заодно, поискал воду, если вы не смогли найти.        Слава оглядывает своего любимого. Тот совершенно не выглядит, как человек, который хотя бы пытался найти воду на острове. Зато то, что Мирону сейчас совсем не хочется шевелится — видно. Картина вообще вполне однозначная: Фёдоров, укутанный в рубашку Карелина, Слава, который только белье и штаны натянул на себя, а остальная одежда вокруг них разбросана. Только Карелин не чувствует себя смущённым или вроде того под чужим взглядом. Мирон кажется вообще слишком довольным, чтоб даже предположить, что он может внутри испытывать смущение или стыд.        Славе сейчас было слишком важным договорить с Мироном, но когда он открывает рот, чтоб попросить Светло помочь найти им воду, желательно, в месте подальше от них двоих, Фёдоров говорит другое. — Думаю, что втроём поиски пойдут намного быстрее, — уверенно выдаёт Мирон, подтягивая к себе поближе собственные штаны. Тонкие ноги, что Слава недавно ещё целовал, сжимал собственными длинными пальцами, теперь скрывались под тканью. Раньше она всегда казалась Славе мягкой, но после многочисленных касаний к чужой коже, Карелин понимал, что она грубая и неприятная.        Слова капитана — приказ. Слава всё ещё один из команды, поэтому перечить не хотелось. Он только лишь подтягивает к себе сапоги, без желания застегивая их на своей ноге. Даже участливо помогает Мирону снять с себя его рубашку, оставляя нежный поцелуй на плече, пока смущённый таким поворотом Светло отвернулся.        Он поворачивается, лишь когда Мирон, обувшись, стал выхаживать по полянке, что они со Славой облюбовали. — Извини, — тихонько говорит Ванечка Славе, когда капитан уже уверенно пошёл исследовать территорию дальше. — С Ваней просто нереально решить что-то без ругани. Ощущение, что он проглотит и не подавится.        Слава только лишь ухмыляется. Конечно, он это знает. За столько времени на корабле только это и вызубрил с однозначной уверенностью — с Охрой без готовности драться ругаться нельзя. А Ванечка не похож на того, кто всегда хочет драться. Так, по необходимости во время серьёзной опасности, но никак не с членом собственной команды. — Я понимаю, — кивает Карелин, — в мои первые месяцы на корабле он, считай, выкинул меня за борт.        Ванечка точно совсем не удивлён. Ощущение, будто он понимал, почему Охра это сделал, и мог даже оправдать его в каком-то своём своеобразном смысле. — Это пираты, они то и дело творят то, что понятно исключительно им. — Но мы ведь тоже пираты.        Возражение, кажется, не принимается Светло даже на рассмотрение. Он окинул Славу очередным внимательным взглядом и, судя по физиономии, был готов расхохотаться в голос. — Ты? Пират? — переспрашивает он, точно перед ним стоял не Слава, который на глазах всего корабля уделал Охру на шпагах, который был готов прямо сейчас драться за жизнь капитана до последней капли крови, а кто-то из высшего общества, только что сбежавший с бала. Разве что, на действительно сбежавшего с бала любой бы из них сейчас смотрел либо с отвращением, либо с сожалением. — Ты не пират, — подводит итог Светло. — Ты умеешь сражаться, ты сильный, ты смелый, но ты не пират. Ты просто адаптируешься под обстоятельства. Пират — это призвание. Этим живут. А не мечтают сойти на твёрдую землю.        Слава мгновенно затыкается. Действительно, какой из него пират, если он не живет морем? Какой из него пират, если каждый день на корабле он думал исключительно о доме, о садах и почве…        Мирон нашёл пресную воду. Карелин не знает, как он это сделал, но команда была довольна. А что ещё им сейчас нужно? Спокойная команда, тихие вечера, свобода… и Мирону нужно море, Славе же нужен только он и твёрдая почва под ногами.        Привал. Пираты вообще не фанаты работы. Золото, золото. И отдыха бы. Пьяные рассказы пирата из маминой таверны, определённо, вносили в их образ романтику. Сейчас Слава окидывает их взглядом и понимает, что он совсем не пират. Они ему не симпатичны. Совершенно никак. Они пустые. Неинтересные. Через раз пьяные. Он думал, что пребывание на корабле немного разрушит мифы, выстроенные в его голове пропагандой короля. Но он всё ещё не пират. Он дрался за Мирона, за людей дорогих ему. Слава никогда не бился за общее дело, если разбирать детально. Он хотел выжить, хотел, чтоб выжил Мирон, его друзья. Но ничего больше.        Или эти мысли так глупо копошатся в голове, только чтоб происходящее стало ему противно? Мозг вообще странная штука, чтоб не привязаться к чему-то, он решает это возненавидеть. А сердце, как бы не металось, как бы не сомневалось, всё равно идёт у него на поводу.        Охра устало разглядывает небо, всё ещё прихрамывая. Скоро пройдёт, скоро тот будет в строю, защищать Мирона. Если Слава выберет берег, наверное, будет лучше им всё-таки сойтись. Чтоб хоть кто-то собирал по кусочкам разбитое сердце капитана. — Как себя чувствуешь, раненый? — очень сложно сдерживать в голове издевку, но яда Ване на сегодня точно хватит. Евстигнеев ведь не монстр. Они просто влюбились в одного человека. — На удивление, перестал думать о крышке гроба и червяках, которые хотят через неё прорваться, чтоб полакомиться моим лицом, — мысль звучит даже серьезно, а длинные пальцы Охры параллельно плетут какие-то узлы на остатках веревки. Наверное, успокаивает. — Кажется, просто мои мысли сбежали к Мирону, — добавляет Ваня, кивая на фигуру капитана, сидящего поодаль от всех. — Вы так ни к чему и не пришли? — Ну, что его свобода напоминает мне рабство, — пожимает плечами Слава. — Всю жизнь быть ограниченным кораблем и сплошным синим пятном. Где же тут свобода? — Её нет, — согласно кивает Ваня. — Для тебя — нет. Для него — есть. И в ветре, и в песке, и в дельфинах, и в рыбах, и в раках, и в роме… во всем. Нет места, куда нельзя было бы доплыть. Вы просто упрямо смотрите под разными углами. — И что же теперь? Я возненавижу всё, если останусь на судне, я уже начинаю ненавидеть, я…        Слава ловит на себе злой взгляд Охры. И тут же затыкается, пытаясь объяснить. — Нет, не его, — спокойно говорит он. — Меня раздражает команда, запах спирта и водорослей, пот, пьяный гомон, всё, абсолютно всё. Мирон — единственное, почему я до сих пор не сошёл с ума. — Иногда, Слав, нам приходится сделать выбор. Я не выгоню его с корабля. Я не посажу тебя рядом с ним на цепь. Я не решу вашу проблему, это совсем не моя война, — Слава думал, что Евстигнеев скажет это грубее, но голос был ровным и спокойным. — Тебе придётся решить, чего ты хочешь больше. Ему придётся решить, чего больше хочет он. И выбор не всегда будет приятным. Но от собственных приоритетов ты тоже никуда не денешься.

***

       Дорога, если честно, была отвратительной. Ноги путались в траве, мешались мошки, влажность сводила с ума. Её было чересчур. Слава слышал, что от такого иногда возникают легочные болезни. Вот бы Мирон оставался в порядке. Хотя… он всю жизнь на воде. Или это не решает? Карелин не знал. И не хотел узнавать. Он хотел найти сокровища, и найти себе домик на суше. — Мы дошли, — заявил новенький, гордо держа карту в своей руке. — Про пещеру много говорили… легенды рассказывали… живым оттуда мало кто выходил. А с сокровищами и подавно. Но, наверное, это всё слухи. — Наверное? — нервно переспросил Охра. Он-то сейчас ярче всех понимал, что команда лишится либо капитана, либо капитан лишится Славы. Потому что они друг друга не пустят. А его самого и к обсуждению вопроса не допустят, потому что он до сих пор плохо держится на ногах, не вовремя его укусили. — Мы переплыли океан, чтоб услышать, что из этой чертовой пещеры не возвращаются живьём? — Это всего лишь легенды… — Покажи мне того, кто их опроверг на собственном опыте.        Тишина затянулась. Мирон понимал, что уходить без добычи означало подвести всех. Славу, который хотел на сушу, команду, которая хотела наконец что-то отправить домой. Что-то достойное. Себя.        Слава понимал, что умереть Мирону в холодной пещере он никак не позволит. Идти всем вместе — похоже на слабоумие. — Мы заканчиваем этот цирк абсурда и возвращаемся на корабль, — говорит Евстигнеев командным тоном, крепче сжимая самодельную трость, которую сам себе сточил из какой-то ветки, чтоб не держаться ни за кого из команды. — Я пойду, — холодно отрезает Мирон, глядя исключительно в глубину пещеры. Ни взгляда на команду, ни взгляда на Славу. Только вперёд. — Как капитан. Я пойду, а если не вернусь, пусть моё место занимает Ваня.        Тишина разразилась ещё громче. Только хруст чего-то под сапогом капитана, делающего шаг вперёд к неизвестному, к убийственному. — Я хочу стать капитаном, — выпаливает Слава первое, что приходит на ум.        Всё по пиратским обычаям. Капитан рискует жизнью ради команды. Капитан — самый сильный из них. И его либо определяет команда, либо придётся выиграть у другого на честной дуэли.        Фёдоров останавливается. На Славу молящими глазами смотрит. Подворачивается полностью, наконец демонстрируя спину холоду пещеры. — Я не буду драться с тобой. Если не вернусь, сами с Охрой решите, кто станет новым капитаном.        И снова шаг к неизвестности, а Славе только спина. Разве может он его отпустить? Разве может всё закончиться именно так? — Разве может быть капитаном тот, кто отказывается от брошенного вызова? — с запалом выдаёт Слава, понимая, что ничего не выйдет, если он не заденет пиратскую гордость. — Я хочу драться. Не насмерть. До потери шпаги. Победивший будет капитаном и пойдёт в пещеру. Проигравший станет им, если победитель оттуда не вернётся.        Мирон снова поворачивается к пещере спиной. Ищет поддержку в глазах команды, Вани, но получает лишь тишину. Евстигнеев смотрит на Славу — уверенного, молодого, сильного. Безрассудного. И на Мирона, на которого столько всего свалилось, что сейчас у того даже руки трясутся. Кажется, могут и ноги не вовремя подкоситься. — Я согласен со Славой. Капитаном должен быть сильнейший. Идти туда тоже. Нужна дуэль. — Ваня, — беспомощно тянет Мирон. Перенести смерть ещё и Карелина? Да как с этим справиться? Как потом просыпаться с утра? Как… — К барьеру, — вздыхает Евстигнеев. — Пусть это будет честно.        Мирон многое хочет сказать им двоим. И Славе, И Охре. Но голос сейчас задрожит. Руки уже плохо держат шпагу. От нервов кажется, что та вот-вот выскользнет из его рук и без Славиных ударов. Но это ведь кодекс чести… со щитом или на щите.        Это было недолго. Лязг металла, возгласы команды, свинцовое молчание Евстигнеева, которое раскалилось, кажется, до жидкого состояния и обволакивало, сжигая, абсолютно всё.        Они на происходящее не отвлекались. Слава дрался, как мог. Мирон так, как получалось. Стоять со шпагой напротив любимого человека, осознавая, что тот хочет тебя спасти, кажется, ещё хуже, чем увидеть его бездыханным. И вот Слава, который так давно проигрывал ему всухую с палкой от швабры, теперь наводит острие своей шпаги к шее (теперь уже бывшего) капитана, пока тот лежит на сырой земле, а свою даже нащупать не может. Она у Карелина под сапогом. Считают секунды. В любой другой ситуации Мирон был бы уже мертвецом. — Победа, — заключает Евстигнеев.        Голос бесцветный. По обычаям нужно было как-то проявить уважение к новому капитану. Но Славе это не нужно было. Ему нужно было тишины и отсутствие взглядов. Охра ему это дал. Пара приказов, и команда ушла, отвернулась. И сам Евстигнеев тоже, утаскивая куда-то любопытного Ванечку, который хотел и поздравить, и поделиться впечатлениями и пожелать удачи. — Ты убил меня, — вздыхает Мирон, принимая протянутую руку, чтобы подняться. — Я спас твою жизнь, капитан, — отзывается Слава, осторожно укладывая ладонь на чужую талию.        Карелин всё в глазах чужих читает. Все слова, который тот хочет сказать именно в эту секунду. И про боль, и про любовь, и про гордость… — Давай без долгих прощаний, — ласково просит бывший юнга, который когда-то уложил на лопатки Охру, а теперь и самого капитана. — Я ведь вернусь к тебе, — мягко улыбается он, даря самое беспощадное оружие Мирону: надежду. — Я всегда буду возвращаться к тебе. Я всегда буду рядом с тобой, — мягко говорит Слава, поглаживая свободной рукой Фёдорова по щеке. — Я люблю тебя, — только и может вымолвить Мирон, не отрывая взгляда от чужих глаз. — Я тоже люблю тебя, — всё так же нежно говорит Слава, — я всегда буду любить тебя.        Кислород беспощадно покидает легкие. Мирону кажется, что он тонет в этом море, что поцелуй наполняет его легкие водой. Когда Слава отрывается и тут же уходит, покрываясь во мраке пещеры, Фёдоров чувствует на губах точно соль. До него не сразу доходит, что это слёзы, беспощадно смывающие чужой вкус.