Не входи в маленькую дверцу

      Хвойный лес за окном кажется безграничным и серым, а от тусклых туч, заполонивших всё небо и свидетельствующих о скором начале дождя, хочется спрятаться куда-то глубоко и далеко. Но Хиро некуда прятаться. Подперев щёку рукой, он смотрит на проносящийся за стеклом пригородный пейзаж с определённой отчуждённостью. Куда они едут? Зачем они едут? Ответы на эти вопросы ему более чем известны, но внутреннее чувство безнадёги, окутавшее этот момент, невозможно заставить заткнуться. Оно воет на пару с тарахтящим двигателем старой машины тёти Кэсс. Хиро переводит на женщину всё такой же отчуждённый взгляд: у неё уставшее выражение лица человека, который не спал больше суток, и на удивление напряжённые кисти рук, вцепившиеся в руль. Ему её жаль, правда. Но он не может быть не зол.       — Ещё чуть-чуть осталось, — будто почувствовав на себе взгляд, произносит тётя Кэсс. Хиро смотрит на лобовое стекло. Капли зарождающегося ливня постепенно начинают мешать обзору дороги. Тётя Кэсс включает дворники.       Недосказанность и внутренняя пустота — то, с каким чувством встречает Хиро их новый дом. Старый, с обшарпанными стенами и треснувшей кровлей крыши. Двухэтажное здание нежно-розовое и очень большое. Оно, конечно, не всё принадлежит им. Лишь половина, в то время как другую часть занимает какая-то семья. У Хиро возникает плохое предчувствие, стоит им подъехать ближе.       — Вот мы и приехали! — с облегчением восклицает тётя Кэсс, припарковавшись рядом с домом и повернувшись в сторону Хиро. Она пытается улыбаться, но мешки под глазами и первые морщины, зарождающиеся на почве стресса, никуда с усталого лица не деть. По лицу Хиро женщина сразу понимает, что он не рад. Это, конечно, предсказуемо, но он мог пойти ей навстречу и хотя бы попытаться. Хиро замечает её смятение и делает шумный выдох.       — Да, тётя Кэсс. Классно. Я рад, — он может хотя бы постараться скрыть свой саркастичный тон, но не делает этого. Женщина опускает разочарованный взгляд и отворачивается от подростка. Она молча выходит из машины.       Хиро не смотрит в её сторону. Ему обидно срываться вот так на тётю, когда она пытается быть позитивной, но что ему ещё остаётся? Всё, что ему дорого, осталось позади. Сгорело дотла. Внутреннее чувство безнадёги всё никак не хочет угомониться, в отличие от двигателя старой машины тёти Кэсс, который замолчал в тот же миг, как они припарковались. Хиро ещё какое-то время с пустым взглядом сидит в салоне автомобиля, прежде чем выйти наружу.       На улице уже вовсю идёт дождь, ритмично тарабаня по кровле крыши. Взяв из грузового отсека пикапа тёти Кэсс свой чемодан, Хиро накидывает на голову капюшон толстовки и сразу же скрывается в тёмном дверном проёме. Ему уже приходилось бывать здесь, поэтому особого интереса ни дом, ни двор не вызывают. Да и есть ли какой-то смысл что-то осматривать, если его в любом случае будет тошнить от осознания того, что тётя решила на последние деньги купить эту рухлядь. Решила навсегда увезти Хиро из города, в котором он вырос. И всё ради чего?       — Ну как? По-моему, очень даже ничего, — раздаётся со спины голос женщины, стоит Хиро войти в коридор. Его взору предстаёт пыльное помещение со старой мебелью. Серое и невзрачное, будто его специально сделали таким как раз к их прибытию. Конечно, именно эта унылая обстановка сможет помочь ему. Тётя Кэсс как всегда гениальна.       Хиро в ответ мычит что-то невнятное и идёт вперёд, огибая крохотную кухню с минимальным количеством мебели, гостиную с продавленным ровно посередине диваном, ванной комнатой, в которую ему даже заглядывать не хочется, и в итоге приходит к цели: обычная дверь, находящаяся в самом конце коридора. Это должна быть его комната.       — Хиро, может, поможешь мне с остальными чемоданами? — спрашивает тётя Кэсс, мельком заглянув в каждую комнату, чтобы удостовериться, что вся мебель, которая была указана в контракте, на месте.       — Хорошо, — выдыхает подросток. Он ставит свой чемодан около двери и идёт обратно. Помогает тёте с вещами, по очереди втащив всё необходимое в дом. Из пожара удалось спасти немногое. Вся мебель сгорела, а потому им даже не пришлось вызывать службу по перевозке. Необходимая утварь по контракту уже находится в доме, а новые вещи они смогли купить на оставшиеся со страховки деньги. Остальная часть денег была потрачена на покупку нового дома… этого дома.       Хиро устало потягивается, когда они с тётей заканчивают. Повисает неловкое молчание, во время которого они оба смотрят на сложенные вместе чемоданы. В некоторых из них есть вещи, которые спасались ценой ожогов, боли и… чьей-то жизни. Хиро чувствует, как его руки начинает едва заметно потряхивать, а сердце учащённо биться. Это всегда происходит, когда он вспоминает о злополучной ночи, случившейся месяцем ранее. Подросток чувствует, как к горлу подступает ком. Он едва заметно трясёт головой и отворачивается от вещей, направившись в сторону комнаты.       Тётя Кэсс с грустью смотрит ему вслед. Она открывает рот и протягивает руку вперёд, желая его остановить и что-то сказать, но так и не находит слов. Рука опускается, а разочарованный взгляд переходит обратно к запакованным вещам. Женщина принимается молча распаковывать их, в то время как Хиро берёт свой чемодан и скрывается за дверью комнаты.

***

      Чужие тёплые ладони, обнимающие лицо, и большие карие глаза, смотрящие с тревогой и заботой, а затем родной и любимый силуэт, скрывающийся за дверьми горящего здания. Хиро помнит, как трясущимися руками подобрал кепку брата с обугленного асфальта… и затем был взрыв. Последнее воспоминание о Тадаши, которое осталось у Хиро. Подросток судорожно сжимает кепку. Она всё ещё пахнет сажей.       Вещей у Хиро немного. Он быстро распихивает небольшое количество одежды по полкам шкафа. На дне чемодана остаётся только самое ценное: кепка Тадаши и его фотография в рамке, перевязанная чёрной лентой. Больше у Хиро ничего нет.       Вот и сейчас подросток продолжает сидеть на краю своей кровати, не сводя взгляда с кепки, будто это последнее, что осталось в мире. Его брат был первым, кто заметил начавшийся пожар на нижнем этаже кафе. Хиро до сих пор помнит, как парень разбудил его в полнейшем испуге посреди тёмной ночи. В его глазах был страх, но он действовал решительно и быстро. Тогда языки страшного пламени ещё не были такими большими, но уже могли безжалостно обжигать. Братья разбудили тётю, хаотично хватая всё самое необходимое: документы, семейные фотографии, деньги, вещи… Они выбежали в абсолютном испуге на улицу, чуть ли не задыхаясь от повсеместного дыма. Но Тадаши сглупил, он захотел вернуться, чтобы спасти чертежи и наработки Хиро по его новому изобретению, хотел спасти все труды своего младшего брата. Подросток отчаянно схватил его за запястье, ошарашено смотря прямо в карие глаза. Но Тадаши не послушал. Тадаши напоследок обнял его лицо тёплыми ладонями и попытался всем взглядом показать, что ему можно верить.       Хиро сглатывает. Его руки снова дрожат.       Зачем, Тадаши? Разве оно того стоило? Глупые чертежи, ненужные расчёты и абсурдные идеи, некоторые из которых — например, боевые роботы, — ты сам не одобрял… разве они стоили твоей жизни? Зачем, Тадаши?!       Хиро всегда считал себя умным, но последний месяц он провёл в смятении; в забвенной тишине наедине с внутренними терзаниями, пока они с тётей кое-как перебивались, живя у её подруги. У него есть лишь два варианта: либо он не такой умный, каким себя всегда считал, раз всё ещё не может понять, почему человек, которого он любил и знал как облупленного, безрассудно кинулся в самое пекло ради такого пустяка, либо этот человек и есть самый настоящий дурак.       Тадаши, ты дурак! Слышишь?!       Глаза Хиро начинают щипать от слёз. Он прижимает к груди кепку, пропитанную насквозь запахом горькой сажи, и смотрит на фотографию брата, стоящую на прикроватной тумбочке. Как всегда доброе, светлое и улыбчивое лицо, при одном взгляде на которое Хиро чувствует боль, нещадно сковывающую грудную клетку. А ведь Тадаши любил его, правда? Любил всем сердцем. Любил так, что даже братской любовью это оправдать было нельзя. Любил как никого и никогда. Любил до луны и обратно. Хиро шумно вздыхает, вытирая беспорядочно катящиеся по щекам слёзы. Ведь он тоже любил Тадаши.