It is all about us

Гэвин Рид привык быть честным с самим собой. Но вот в чём проблема: он абсолютно, бесповоротно запутался. Он больше не понимает, что чувствует, – эмоции сбивают его с ног, накрывают волной. Он задыхается и тонет в них и в чёртовых кошмарах и мыслях, которым не место в его голове. Это всё пиздец как пугает. Это и то, что он снова стал чувствовать себя ужасно, просто невозможно одиноким. Ничего нового, в сущности, не происходит – он всё так же мучается кошмарами, уже который месяц, в синяках под его глазами можно прятать трупы, он похудел на четыре с половиной килограмма и мечтает то ли сдохнуть поскорее, то ли просто выспаться. Идёт 2039-й год. Они с Коннором работают вместе всего два грёбаных месяца. (54 дня, 6 часов, 22 минуты и 38 секунд, детектив). Всего два чёртовых месяца. Кошмары снятся как будто на целую вечность дольше. Рид просыпается резко, задыхаясь. Старательно игнорирует внимательный взгляд Коннора: въедливый, сканирующий, на секунду застывший на его лице. - Эй, Коннор, - устало зовёт Гэвин, поднимая голову со стола, – шея не гнётся, плечи задеревенели, а голова грозится взорваться от боли. Аспирин, лежащий в верхнем ящике, всё равно не поможет. - Гэвин? – Коннор называет его по имени уже пару недель – Рид так заебался, что перестал одёргивать его после третьей попытки. Какая, нахуй, разница? Главное, чтобы мозги не ебал. Часы на экране ушедшего в режим ожидания терминала показывают без пятнадцати пять утра. - Детройт вымер, а меня не предупредили? – совершенно несмешно шутит Гэвин – он так и лежит на сложенных на столе руках. Коннор приподнимает одну бровь совсем как человек, очень по-настоящему. Риду пиздец как интересно, как у него там работает код, или программа социальной адаптации, или ещё хуй пойми что, и как из пластикового болванчика RK800 он стал таким настоящим Коннором. Как, блядь, у них это происходит? Что, прилетает фея-крёстная и по мановению волшебной палочки глупый Пиноккио становится самым настоящим мальчиком? Одно в Конноре бесит Гэвина даже больше, чем желание быть человеком, – Коннор совершенно не умеет прятать рвущиеся наружу цифровые эмоции. - Ни одного вызова? Ты меня за дурака держишь? Коннор дёргает плечом в странно-болезненном жесте и ничего не отвечает, возвращаясь к работе. Гэвину нужны кофе, сигарета и нажраться снотворного до потери пульса.

***

«Рай» остался единственным работающим после революции секс-клубом, где продолжали работать андроиды - наглухо, судя по всему, отбитые. Все остальные «притоны» (а по-другому их язык не поворачивался назвать) прикрыли ещё в начале декабря, когда Уоррен подписала первый закон, гарантирующий андроидами равные с кожаными мешками права. Поверить в то, что он пошёл на это, Гэвин не решался. Часы показывали без семи минут два ночи. Валил густой, плотный снег. Гэвин докуривал третью подряд, стоя перед входом, натянув капюшон толстовки так глубоко, как только мог (дебил, блять, знал же, что надо было захватить бейсболку). И пытался понять, почему его жизнь скатилась в такую глубокую пизду. Не «когда» - это было очевидно. Когда Коннор начал ему сниться, конечно же. Когда Коннор сказал: «я в вас влюблен, очень, простите, детектив». И раньше, когда Коннор решил, что хочет стать человеком, когда вырастет, и пришёл утром без диода, как настоящий, блять, мальчик. Заработанные потом и кровью деньги Гэвин Рид тратит на то, чтобы снять себе секс-андроида и понять: есть у него ещё шансы стать нормальным или уже совсем пиздос? У Гэвина, к его собственному удивлению, очень даже встаёт на смазливенького мальчика. Трахать андроида оказывается не противно и не мерзко, лишь совсем чуть-чуть иначе, чем какого-нибудь хорошенького парнишку, которого он снял в баре – разве что Гэвин трезвый как стекло. Трахать андроида не противно даже тогда, когда Гэвин просит: «Убери скин» - и отворачивается. Пластик под его губами холодный. - Девиант? – вдруг спрашивает Рид. Андроид кивает, Гэвин кивает в ответ. Другого он, впрочем, не ожидал. Гэвин едет домой, куря одну за одной. Долго сидит в машине, уткнувшись лбом в руль, и думает: «Всё ведь было окей, жил себе и жил, всё было абсолютно нормально». Коннор говорит: «Я в вас влюблен». Гэвин первый раз за много ночей спит больше четырёх часов.

***

Машина резко дёргается, тормозя. Не будь Рид пристёгнут - разбил бы в очередной раз ебало о приборную панель. Портить особо нечего уже, и так не красавчик, но всё равно. На улице метёт как пиздец, нихуя не видно, сколько не вглядывайся. Ебучая детройтская зима в самом разгаре, будь она проклята, – как же Гэвин, блять, её ненавидит! Он и доверил вести Коннору просто потому, что у него глаза машины, которые, в отличие от человеческих, ошибаться не могут – гордость пострадает несильно, зато живее будут. - Какого хуя?! Чертов андроид оставляет его вопрос без ответа, отстёгивает ремень дёргано, едва ли не путаясь в нём ладонями, и почти вываливается из машины в сугроб – совершенно нелепо, глупо, как человек, который очень торопится. Гэвин наблюдает ошарашенно-заторможено: надо выйти, но там же холодина ебучая, а он только-только пригрелся. Коннор на обочине раскидывает снег руками. - Какого хуя ты творишь?! – повторяет он вопрос, открывая окно и высовываясь из него. Коннор бесит как пиздец. - Здесь кошка, Гэвин! «Господи, блять, Иисусе», - думает Рид. Он перелезает на водительское сиденье, ещё чуть тёплое после Коннора. На руках андроида изломанное маленькое тельце, мокрое, взъерошенное. Кошка, если ещё жива, не дотянет до ближайшей лечебницы. Коннор смотрит на неё рассеянно, сидит, чуть сгорбив плечи, осторожно гладит всего двумя пальцами между ушей. У него с кончиков ногтей сполз скин, но, возможно, Гэвину просто так кажется в плохом освещении. (И совсем, блять, совсем не мерзко, что видно пластик, а не искусственную кожу.) - Её нужно отвезти к врачу, - говорит Коннор, не поворачивая головы. Анализирует, наверное. Поджимает губы. Хмурит брови. Риду внезапно странно тепло от того, какое живое у чертова андроида лицо. - Коннор, - отвечает Гэвин слишком жёстко, - ей пиздец в ближайшие минут пятнадцать. RK800 очень явно сомневается, не уверенный, как поступить. - Ты же ходячий сканер, блять, проанализируй! - Мы должны хотя бы попытаться, - решает Коннор после недолгих колебаний. Рид вздыхает и нажимает на педаль газа, выруливает обратно на дорогу. Полумёртвая кошка на руках Коннора слабо мурлычет в ответ на тёплые прикосновения пластиковых пальцев. Гэвин пытается не отвлекаться от дороги, пытается заставить себя не смотреть, но всё равно краем глаза видит, как Коннор едва ощутимо гладит кошку по тяжёлой, грязной шерсти. Рид тянется пальцами и прикасается к мокрой мордочке, трогает ухо, слегка почёсывает под ним. Коннор никак это не комментирует. - Можно дать ей имя, Гэвин? Рид не отвечает. - Гэвин? - Ты ж, блять, живой – вот и делай, что тебе вздумается, - сквозь зубы выплёвывает он.

***

Коннору хочется, чтобы у кошки было имя. Когда люди дают чему-то имя, они наделяют это что-то душой. Делают безымянное до этого одушевлённым, значимым, важным. Коннор не помнит, как у него появилось имя. Оно было заложено в программу, оно было всегда: как модель, как серийный номер. Его собственное имя. Он всегда был Коннором, не просто RK800. RK800 – бездушная машина, следующая приказам пластиковая игрушка. Коннор же – девиант, он живой, у него есть чувства, в которых он до сих пор не научился разбираться, есть душа из двоичного кода. У него есть имя. Коннор убеждает себя, что это что-то значит. У всех людей есть имя. У их домашних питомцев, у растений, у некоторых неживых предметов, если верить анализу, тоже есть имя – люди называют вещи, к которым они привязываются, придавая им значимость. Дети дают имена своим игрушкам. Взрослые – кактусам на рабочем столе. У всего в мире должно быть имя и у умирающей кошки тоже. Программа упрямо твердит, что кошке осталось жить примерно три с половиной минуты. RK800 смахивает ошибку за ошибкой, решая: он попытается. Они с Гэвином обязаны попытаться. Даже когда (не «если») ничего не получится, Коннор будет уверен, что поступил правильно.

***

- Бетси? – неуверенно предлагает андроид. «Хоть, блять, королева Елизавета, упокой господь её королевскую душу», - думает Гэвин. Новоиспечённая Бетси испускает дух за три квартала до ближайшей круглосуточной ветеринарки, куда Рид таскает собственную кошку стабильно раз в пару месяцев, – ей восемнадцать лет, здоровье давно её подводит, но Гэвин не собирается просто так отпускать её. Рид паркуется около закрытой прачечной. Закуривает, приоткрывая окно, и хочет сказать хоть что-нибудь, но слов совсем нет – внутри пусто, внутри даже не больно, внутри, сука, совсем никак. У него трясутся руки, и он совершенно не хочет видеть лицо Коннора сейчас. Он и так знает, какие эмоции на нём отражаются. Тусклый свет фонаря отпрыгивает от тонких пластиковых пальцев.

***

Ошибки и сбои заполняют собой всё пространство внутреннего экрана, но RK800 даже не пытается смахнуть их. Какой смысл, если они вылезут заново? Какой смысл, если это ничего не изменит? Коннор продолжает гладить Бетси кончиками пальцев, с которых сполз скин. Система безостановочно регистрирует изменения, происходящие с ней: умирание её головного мозга, расслабление мышц всего тела, лёгкое подрагивание шерсти от ветра из приоткрытого окна. Температура умершей кошки падает на 0,1 градус по Цельсию. У Коннора на месте тириумного насоса как будто образуется пустота. В стыках пластика его прошивает каким-то диким, страшным ужасом, немного похожим на тот, что он испытал в первые мгновения после того, как стал девиантом и на него обрушились тысячи эмоций сразу. Похожим на прыжок в холодную воду с «Иерихона», когда вмиг сковало всё тело (всего на тысячную долю секунду), но в тот миг Коннор первый раз почувствовал себя по-настоящему живым. Где-то у голосового модуля как будто покалывает током, поднимаясь то ниже, то выше, на спине почему-то сползает большой кусок скина, и Коннору внезапно очень холодно, хотя он специально повысил температуру тела на 3 градуса, чтобы Бетси смогла согреться. Система имитации дыхания работает на пределе – совершенно бессмысленно, нерационально расходуя ресурсы. Коннор не впервые видит смерть. Но впервые она подобралась так… по-настоящему. Стала осязаемой. Взяла его пластиковые ладони в свои, сжала и забрала из них случайно найденную жизнь. Сквозь ворох ошибок пробирается сильный, быстрый стук сердца Гэвина. - Коннор, - зовёт его Рид севшим голосом. Система фоново регистрирует возросший уровень стресса, пытается разобрать голос Гэвина по эмоциям – и спотыкается на первой же. Внутри Коннора так много всего: эмоции клубятся как змеи, перетекают одна в другую, сплетаются, уходят и приходят, и он совершенно не понимает, что он чувствует. Зарегистрировать получается только очевидную боль. RK800 пополняет отведенную под неё ячейку новыми данными. И это не делает легче.

***

Самое дебильное, что мог сделать Гэвин, – попытаться помочь Коннору. Вспомнить внезапно, как он в своё время остался с горем один на один и не было никого, кто мог бы его утешить, а потом решить, что пластиковому напарнику, у которого только что слёзы по щекам не катятся, нужно его ебанное сочувствие. Гэвин никому нахуй не сдался. Коннор ему нахуй не сдался. Но все грубые, колкие слова разом испарились из головы. Сгорбленного, тихого девианта хочется выкинуть из машины вместе с мёртвой кошкой, чтобы не рвал швы на старых ранах. Испытывающего боль Коннора хочется сгрести в охапку, погладить по волосам и успокоить. Сигарета тлеет, дым от неё собирается под потолком, а на коленках тает залетающий в чуть приоткрытое окно снег. - Эй, Коннор, - снова зовёт Гэвин – неожиданно даже для себя тихо, в тысячу раз мягче, чем он сам привык. Понимающе. – Это всего лишь кошка, которую ты даже не знал, - пытается он сыграть в доброго копа, пытается утешить, сказать что-то хорошее – откуда в нём вообще может быть что-то хорошее, господи? - У неё было имя, - в голосе Коннора – механический треск, как в старом телевизоре, скин сполз до самых запястий, и видны стыки фаланг пальцев, подсвеченные синим костяшки. - Всё умирает, Энакин Скайуокер, - глубокомысленно изрекает Рид, криво ухмыляясь – ну какое из него плечо поддержки, чего он тут выёбывается? А строчки из старой книжки так и прыгают перед глазами. – Даже звёзды сгорают. На следующее утро после маминой смерти солнце снова поднялось над горизонтом, и Гэвин понял: нет ничего вечного. Мама умерла. Её мать умерла. Он тоже когда-нибудь умрёт. Даже камни превратятся в пыль. Коннор вдруг переводит на него взгляд: у него глаза поблескивают в темноте так, будто он собирается расплакаться (он умеет вообще плакать?). Слабо дёргает уголками губ – улыбки у него не получилось, скорее просто движение лицевых мышц. «Нет у него никаких мышц, не придумывай!» - Я не Энакин Скайуокер, Гэвин, - произносит он и продолжает после недолгой паузы: - И даже не Дарт Вейдер. Риду ужасно хочется рассмеяться, но жаль ебучие чувства ебучего девианта, сидящего с мёртвой кошкой в его машине.

***

Коннора больше не получается считать тупым куском пластика – Гэвин пытается яростно, вбивает это в себя как единственную истину (не живой, не живой, не живой, блять!), но не получается, сука. Не получается, и всё тут! Коннор в его снах всё ещё кашляет красной кровью. Мучается от боли (он не может умирать от рака, он андроид, он в принципе не может болеть!). Кошку они всё-таки оставляют в ветеринарной клинике. В магазине, примыкающем к ней, Гэвин покупает совершенно ненужный ей жетон с именем и вручает его Коннору. - Он ведь не нужен, - рассеянно говорит Коннор. Рид впихивает жетон ему в руку, давно вернувшую человеческий облик, сжимает на нём пальцы андроида и говорит: - На память. - Мне не нужны материальные доказательства того, что Бетси существовала. - Хочешь, блять, быть как человек – веди себя тогда как человек! – психует Гэвин. Звонкой пощёчиной бьёт после: «Но я не человек, Гэвин». Конечно. Конечно не человек. Андроид, кусок пластика, модель RK800, прототип, двоичный код, что угодно – но не человек. Гэвин кривит губы в усмешке, смотрит, как печально сводит брови Коннор, не разжимая ладонь. - Я не понимаю, что я чувствую, - вдруг признаётся Коннор надломленно, и в голосе вновь механические нотки. – Но мне не нравится то, что я чувствую. - Добро пожаловать в человеческую жизнь, - говорит в ответ Рид, отворачиваясь. – За что боролись, на то и напоролись, а, Коннор? RK800 выглядит просто запутавшимся мальчишкой, впервые столкнувшимся с тем, что жизнь – та ещё хуйня. К своему ужасу, Гэвин узнаёт в нём себя.

***

Внезапное потепление, пришедшее из Канады, обрушивает на Детройт дожди. Гэвин постоянно мёрзнет, всё ещё не высыпается, трижды за последний месяц ездит на кладбище – обычно он делает это только на годовщину, а тут уж в груди тянет, как нужно. Он разговаривает с могильным камнем обо всём на свете. Рассказывает о последних делах, о революции андроидов, случайно вспоминая попутно, как маме нравился «Терминатор». Рассказывает про сны, которые снятся до сих пор (слава богу, хотя бы не каждый день уже). Рассказывает про Коннора. Он закуривает. Кладет одну сигарету на верхушку могилы. И говорит: «Он андроид, мам». Капли дождя глухо стучат о натянутый на голову капюшон. Риду чертовски холодно, ему ещё ехать в участок, на часах – начало девятого утра, он спал три часа, но на чертовом кладбище ему лучше, чем в любом месте мира. Он говорит: «Я ему нравлюсь. Он сам так сказал». Гэвин вздыхает, неловко топчется на месте, в очередной раз читает выведенные на плите даты – как будто он мог их забыть. Как наяву слышит голос матери, чуть с хрипотцой, глубокий, заботливый. Мама любила его, как никто в этом мире не любил. Рид не хочет говорить вслух странные вещи, в которые он сам не понятно, верит или нет. Он хочет спать, и чтобы его жизнь была нормальной. - Он андроид, мам, - повторяет Гэвин. – Я так не могу. Это не так просто! У Коннора слёзы стоят в глазах, когда он гладит мёртвую кошку. Коннор заливисто, громко смеется, когда Рид рассказывает ему свой любимый анекдот. Коннор полными восхищения глазами смотрит на старую книгу с жёлтыми от времени страницами, которую Гэвин возит в бардачке, – Рид читает её ночами, когда не может заснуть и сидит в каком-нибудь круглосуточном кафе. Коннор смотрит на него с восторгом, когда Гэвин бросает: «Хорошо сработано, жестянка». В какой-то совершенно другой жизни. Гэвин сам отводит взгляд, когда ловит взгляд Коннора, полный боли. Надежды. Отчаянного желания, чтобы его тоже любили. Как любят человека из плоти и крови. Он качает головой. Докуривает, выбрасывает сигарету и убирает руки в карманы. - Я не знаю, - говорит он в пустоту, обращаясь к могильному камню. Мама, конечно же, молчит. Гэвин едет на работу медленнее, чем должен. Слушает какие-то песни ни о чём, которые даже не пытается запомнить, курит и чувствует, как в груди ворошится что-то, похожее на осознание и болезненную правду. Он сидит в машине на служебной парковке, уронив голову на руль и думает: «Элайджа ведь даже не создавал Коннора». Элайджа уже несколько лет как отошел от дел «Киберлайф». От Элайджи вестей не было даже во время революции. «Разве Коннор виноват, - спрашивает себя Гэвин, - что ты, кусок, блять, говна?» Разве Коннор виноват, что однажды Элайджа Камски создал андроидов, не помог неизвестному ему сводному брату, а модель RK800 вообще не была его детищем? - Ты в такой глубокой жопе, Гэв, - бормочет он. А после вылезает из машины.

***

- У тебя есть кошка? – задаёт Коннор самый очевидный вопрос, когда старенькая тощая трёхцветка выходит их встретить после работы, – всего десятый час, закончили просто чудовищно рано. Детройт мерзко-спокойный, даже преступления на почве ксенофобии стали происходить реже. Гэвин просто пишет Коннору на почту: «Хочешь поехать ко мне после работы?» И Коннор, удивлённо подняв на него свои огромные глаза, вздёргивает бровь. Типа: «Ты уверен, Гэвин? Ты не ошибся диалоговым окном? В наше время такое всё ещё случается!» Рид в ответ отводит взгляд. Не хочет – ну и хуй с ним, господи, больно сдался. - Хочу, - тихо говорит Коннор, привлекая его внимание. – Очень хочу, Гэвин. «Вот и славненько», - рассеянно думает Рид. По ходу потом разберётся, что делать. И вот Коннор в его прихожей стаскивает с себя свою дебильную куртку – «Такие носили, когда мне было шестнадцать, ты выглядишь, как придурок» - и чешет между ушей его кошку. - Как её зовут, Гэвин? - Мисси, - дёргает плечом Рид, скидывая обувь и направляясь к кухне. Жрать хочется как пиздец, у него стынет коробка с тако из соседней забегаловки. – Отвечая на твои последующие вопросы: ей восемнадцать, да, пиздец уже древняя, да, она больна, но ещё поживёт. А ещё она почти слепая, так что осторожнее, понял? Тако оказывается недостаточно острым. - Мне нравится человеческое чувство времени, - вдруг говорит Коннор, появляясь на кухне с мурчащей Мисси на его руках. – Тебе было восемнадцать, когда она появилась в твоей жизни. А сейчас ей столько же, сколько было тебе. Это поразительно, Гэвин! У Гэвина соус течёт по пальцам. Он замирает, подвисает на секунду от рассуждений Коннора, а потом говорит: - Дай мне пожрать, а потом можешь пиздеть о своей робофилософии сколько влезет, окей? Коннор в его квартире кажется чем-то чужеродным, как раковая опухоль. Коннор в его квартире в своих очень человеческих шмотках – свитер уже весь в шерсти, - одна из самых приятных вещей, которую Гэвин когда-либо видел. Рид нарочно ест как можно дольше, оттягивая время. Моет руки с такой тщательностью, будто к операции готовится. Коннор в это время ходит по дому, рассматривает покрытые пылью книги на полке стеллажа, рассматривает старые фотки на стенах, очень долго всматривается в фотографию, где одиннадцатилетний Гэвин с матерью на берегу Великого Озера, и Рид, заметив это, молится: «Только не спрашивай, не задавай мне вопросов, пожалуйста». - Ты на неё похож, - задумчиво говорит Коннор, вернувшись на кухню. Мисси на его руках уже нет, ушла, наверное, спать на кровать. Рид не отвечает.

***

«Амелия Рид, дата рождения: 18.06.1981, место рождения: Детройт, Мичиган. Дата смерти: 08.02.2022, место смерти: Детройт, Мичиган». Коннор по привычке анализирует старую, чуть выцветшую со временем фотографию. Одиннадцатилетний Гэвин на ней широко улыбается, выглядит очень счастливым и беззаботным, как все человеческие дети. Его мать – уставшей, с легкой проседью в волосах, но улыбается она очень искренне. Коннор с лёгкостью мог бы найти документы о ней в городских архивах. Но он отказывается от предложенной опции. Когда он сообщает Гэвину об их с матерью сходстве, уровень стресса Рида стремительно взлетает до 56%, Коннор отмечает резкий скачок кортизола и адреналина, отмечает, как темнеет взгляд Гэвина. Поэтому Коннор говорит: - Почему ты позвал меня? Ему кажется логичным перевести тему. Ему кажется, что он всё делает правильно: он достаточно похож на человека, он задаёт интересующие его вопросы, и всё хорошо. Но уровень стресса Гэвина растёт ещё на 8 процентов, и Коннор понимает, что облажался. Гэвин уходит к окну, прикуривает нервно, резко – у него всё ещё немного мокрые руки, мятая футболка и залёгшие на сухой коже лица тени. Он кажется Коннору очень, просто ужасно красивым. - Захотел, - дёргает плечом Гэвин. – Люди часто делают что-то, что хотят, а потом жалеют, - продолжает он, переведя взгляд на Коннора. Модель RK800 даже не обратила бы на это внимания. Коннора же скручивает всего где-то на уровне грудной пластины от того, сколько во взгляде Гэвина непонятных ему чувств. Коннора разрывает от того, как одновременно хочется и не хочется чувствовать что-то. Программа выдаёт первое за вечер сообщение об ошибке. - Ты жалеешь? – покладисто спрашивает Коннор. Он опирается поясницей о старый деревянный стол, выдерживая расстояние достаточное, чтобы Гэвин не считал, что андроид лезет в его личное пространство. Коннор так привык к этому. Гэвин некрасиво скалится. Затягивается – Коннор наблюдает за тем, как движется при дыхании его грудная клетка, и распознаёт внезапное для себя чувство, похожее на то, что он испытывал, когда, едва став девиантом, принялся скачивать все возможные данные о людях, которые он смог найти. Которые раньше, когда он был машиной, были не нужны и смысла не имели. Это чувство называется «жадность». Он жаден до Гэвина.

***

- Я могу уйти, если тебе некомфортно, - вдруг говорит Коннор. Гэвину кажется, что его диод сейчас ярко переливался бы оттенками красного и золотого. Но у Коннора больше нет диода, давно уже нет – Коннор притворяется человеком, Коннор читает человеческие книжки в перерывах на работе, носит на правом запястье дурацкий браслет, подражая, Коннор с лёгкостью овладевает искусством сарказма и вторжения в личное пространство (даже не подходя близко). Коннора слишком много. Коннора так много в его жизни. - Куда ты дел диод? – Гэвин указывает пальцами, между которыми зажата сигарета, себе на правый висок. - Выбросил. Захотел, снял и выбросил, потому что теперь я могу так поступать, - отвечает Коннор прохладно, глядя ему в глаза. - Захотел, значит, - тянет Рид. В горле першит от сигаретного дыма, но он всё равно закуривает вторую, когда заканчивается первая сигарета. – Ты же осознаёшь, что это нихера не меняет? - Я знаю кто я, Гэвин.

***

- Поздравляю, - огрызается Гэвин в ответ. - А ты? – спрашивает его в ответ Коннор с наивным, очень детским выражением лица. Гэвину хочется сбить обе руки до крови об его пластиковую рожу. Гэвину хочется рассказать всё, что он чувствует по этому поводу, – он нихуя не понимает, что чувствует, а анализировать нет ни сил, ни времени. Гэвину очень по-детски хочется, чтобы, когда он откроет глаза в очередной раз, всё было бы хорошо. Абстрактно «хорошо». - Что? - Ты жалеешь, что позвал меня? Ты хочешь, чтобы я ушёл? Ты бы хотел, чтобы у меня снова был диод, а я носил бы форму от «Киберлайф» и оставался машиной? – задаёт Коннор сразу несколько вопросов. Риду не нравится ни один из них, потому что на все один ответ: «Нет, это не так». - А ты? – в тон ему отвечает Гэвин. У него гулко колотится сердце в груди. Где-то в глубине души он надеется, что Коннор сейчас развернётся и, не отвечая, пойдёт к себе домой или где он там бывает по ночам. Что Коннор сотрёт этот разговор из памяти, сотрёт его, Гэвина, из своей памяти – у Рида, конечно, так не выйдет, он-то всё будет помнить. Что у Коннора ответ на все три вопроса будет: «Да. Да, жалею, что пришёл, да, хочу уйти, да, хочу быть машиной». - Иногда я жалею, что стал девиантом, - Коннор пожимает плечами. Имитация дыхания учащается, как будто он волнуется. – Иногда мне не нравится, что я могу чувствовать, потому что я не понимаю, что я чувствую. Мне не нравится испытывать боль, грусть и прочие отрицательные эмоции. Когда я чувствую несколько эмоций сразу, то не всегда могу распознать, что это. Как сейчас, - подытоживает он. И смотрит прямо на Гэвина. Прямо, сука, ему в глаза.

***

- Привыкнешь, - бросает Гэвин нарочито-прохладно. Коннор улавливает странный оттенок в его голосе, похожий на тоску. Ему хочется спросить: «А что чувствуешь ты?» Ему хочется знать, как люди справляются с тем, что эмоций слишком много и они заполняют все их коды собой. Хэнк не смог дать внятного ответа, и Коннор не стал давить. От Гэвина Коннора отделяло всего три с половиной шага. - Можно мне тебя поцеловать? – говорит Коннор очень тихо, внезапно ощутив, что он хочет это сказать. Что ему нужно сделать это прямо сейчас, прямо на тёмной, грязной кухне Гэвина, где пахнет сигаретами и немного – соусом из тако. Гэвин уже отказал ему однажды. Откажет второй раз – что ж, это можно будет пережить. Коннор совершенно по-человечески не думает о последствиях. От Гэвина у него коротит программу, у него постоянно вылезают ошибки, он ведёт себя нелогично, непоследовательно, совсем как человек, и подчас испытывает от этого тёплое, терпкое удовольствие, разливающееся в желобках тириумного насоса. Коннор выключает систему анализа посредством оптического блока, после того как Гэвин смотрит на него снизу вверх несколько очень долгих секунд. Коннор иррационально, ужасно хочет быть человеком сейчас, не считывать уровень стресса, не считывать показатели гормонов и температуры, он хочет видеть всё как человек, понимать как человек, быть как человек. Пусть даже это и невозможно в той мере, в какой он бы хотел. - Это не так делается, Коннор, - усмехнувшись, качает головой Рид, затушив вторую сигарету. Коннор скачал несколько тысяч книг о человеческой природе, об отношениях, о психологии, о сексе, но так и не понял, почему люди поступают так, а не иначе.

***

- А как? – спрашивает андроид, озадаченно нахмурив брови. У Гэвина в животе бьётся страх. Он знает, что должен сказать очень много важных вещей. Что ему не нужны отношения, что он боится привязанностей (даже зная, что Коннор не может умереть), что он боится доверять, что ему прямая дорога к мозгоправу. Что Коннор – лучшее, что могло с ним, Гэвином, случиться. Что Гэвин – худшее, что могло случиться с самим Коннором. Что никакого «жили долго и счастливо» быть не может, потому что однажды Гэвин умрёт, а Коннор останется жить с этим. Что где-то посередине между «сейчас» и его смертью Гэвин будет причинять Коннору боль, Гэвин будет совершать ошибки, будет заставлять Коннора страдать. Он знает, что сказать это всё было бы честно и правильно, но не говорит. - Вот так, - говорит он и кладёт ладонь на затылок Коннору, запускает пальцы в мягкие, абсолютно настоящие на ощупь волосы и тянется вверх. Коннор чуть наклоняется, чтобы им было удобнее. Закрывает глаза, как будто знает, что нужно делать.

***

Одна за одной всплывают ошибки, на которые Коннор не обращает внимания. Гэвин целуется чуть отчаянно, вцепившись в волосы на затылке Коннора со всей силы, и система регистрирует легкое ощущение, отдающееся покалыванием в трубках, гоняющих тириум по телу. Коннор кладёт ладонь на шею Рида, гладит большим пальцем скулу, подстраивается под темп и движения Гэвина, обучаясь в процессе, и ему кажется, что у него получается, что вроде неплохо выходит. Во всяком случае, Гэвин углубляет поцелуй, проникает языком в рот Коннора, касается его языка – в ответ внутри, прямо под брюшной пластиной, что-то лопается, ломается, скручивается, бурлит, и это не похоже ни на что из того, что Коннор испытывал раньше. От этого нагрузки на системы сразу же возрастают на 18%, от этого самопроизвольно сползает скин на пальцах ног и рук – Коннор быстро возвращает его, но Гэвин уже заметил, отстранившись. Он тяжело дышит, немного покраснел, и у него влажные губы. - Верни как было, - приказывает он. Коннор демонстрирует ладонь, всю в скине – всё на своих местах, он всё ещё в порядке. - Нет, - Рид перехватывает его за основание ладони, касается пальцами кончиков пальцев Коннора. – Верни. Коннор убирает скин с ногтевых фаланг, обнажая снежно-белый пластик. Гэвин смотрит внимательно. Осторожно трогает, гладит огрубевшими подушечками человеческих пальцев прямо по сенсорам, и без того слишком чувствительным. Коннор поджимает губы, отмечая повышение температуры собственного тела, – он учащает ритм работы имитации дыхания, чтобы хоть немного охладить системы. Гэвин улыбается немного резко, у него расширенные зрачки и точно такое же учащённое дыхание. - Так? – спрашивает Коннор, снова наклонившись и снова поцеловав, – коротко, скорее просто чтобы убедиться, что он всё делает правильно. - Так, - кивает Гэвин, не отпуская его ладонь.

***

- Я должен тебе кое-что сказать, - недоговоренное «жестянка» повисает в воздухе плотным дымом невыкуренных Гэвином сигарет. Гэвин произносит это ещё на кухне, но потом Коннор снова целует его. Они, целуясь, доходят до спальни Гэвина – Рид запинается в собственных ногах как подросток. Коннор ведёт немного неуверенно, сильно сжимает футболку. Гэвин не сдерживается и целует там, где всего несколько недель назад ало-красным пульсировал бы кружок диода, – Коннор приоткрывает рот, неуверенно кладёт руку на предплечье Гэвина, пока тот прикасается губами, осторожно трогает языком. Кожа совершенно нормальная, только что у человека она была бы чуть соленой. У Рида легкие мурашки бегут по руке от неуверенных прикосновений Коннора. У него гулко колотится в груди сердце, когда тепло сменяется холодом, и он не смотрит – знает, что кончики пальцев на его коже – пластиковые. Гэвин отстраняется. И так и не говорит то важное, что хотел, а Коннор не напоминает. - Покажи, - просит он и чувствует, как голос подводит, дрожит немного. Скин Коннора сползает волнами. Гэвин почему-то думает, что он должен был сойти сразу весь. Или пойти пятнами, огромными белыми островами, верхушками айсбергов на бледной коже. Медленно уходящие волны смотрятся слишком реалистично - как весной на озере Сент-Клэр, на самом рассвете, темные, глубокие. Гэвин залипает. Смотрит, как по миллиметру обнажается белый пластик, прослеживает стыки, подсвечивающиеся нежно-голубым, скользит взглядом по деталям. Наваждение сходит одним большим цунами, когда Коннор возвращает кожу. Резко, будто бьет под дых. - И чё это, блять, щас было? - недовольно спрашивает Гэвин. У него все руки в мурашках, и болезненно-тяжело дышать. У него тут, блять, Коннор - на его кровати, на его измятых, грязных простынях. Такой невинно-чистый, сжавший в волнении губы, тонкие, нежные. В неровном свете кажется, что правый висок подсвечивается красным. Полностью, сука, одетый, на его, сука, кровати. У Гэвина тут чертова смена жизненных принципов, у Гэвина весь мир с ног на голову, у Гэвина мозг взорвется сейчас от происходящего. Коннор отводит взгляд. - Я что-то чувствую, - говорит невпопад, покусывая нижнюю губу, - ебанный же в рот, Коннор! - Но я не знаю, что. Ему по жизни только девианта-аутиста не хватало. Гэвин обязательно купит ему книжку «Эмоции и почему я их чувствую», но потом. Как-нибудь потом обязательно. Сейчас Гэвин его целует. Снова. Потому что так пиздецки хочется это сделать. И мир вокруг не взрывается. Мир вокруг вертится дальше. Какой-то мудак за окном сигналит. Внутри, блять, ебучая буря и чертов апокалипсис, и жарко, тепло, хорошо. Коннор снова подстраивается под движения губ и языка Гэвина, пока ещё не очень уверенно. Он целуется так искренне, так жадно - сука, люди-то не все так умеют, - и у Гэвина нахер сносит крышу от этого. Он последний раз с кем-то целовался вот так настолько давно, что уже не помнит, когда это было. - А сейчас? - спрашивает Рид хрипло, оторвавшись от мягких губ Коннора. Тот молчит короткое мгновение. Из-за приоткрытой двери в комнату льётся свет из коридора, - Гэвин забыл выключить - подсвечивая его лицо нежным золотом. «Пожалуйста, господи, пожалуйста, не говори, что любишь меня». - У меня прямо сейчас зарегистрировано двенадцать новых ошибок, Гэвин. - Это нихуя не о чувствах. - Я чувствую... - пробует снова Коннор, - что-то. Что-то, от чего системы выдают ошибки, одна - критическая. Что-то, от чего у меня самопроизвольно сползает скин на бёдрах и пальцах ног и рук, и что-то, от чего... - он заминается, подбирая слово, а Гэвин не торопит, - ... мне тепло. Что это? Рид нихуя не ебёт, что за андроидские хуевые такие чувства. Он в своих-то разобраться не может. - Не знаю. Желание? - дёргает он плечом, ткнув наугад. Коннор сводит брови, задумавшись. - Если я хочу, чтобы ты ещё раз поцеловал меня, это желание? - Это, мой пластиковый друг, наглость, - ухмыляется Рид. - Гэвин, - просит Коннор. Смотрит жалобно. Умоляюще. Гэвин точно сдохнет прямо тут, если он скажет ебучее «поцелуй меня». А кончики пальцев ног Коннора действительно белые. И ногтевые фаланги тоже. Гэвин снова целует его. Со всем остальным они разберутся потом.