It is all about us

У Гэвина были свои причины ненавидеть андроидов. Ближе к середине двадцать первого века их ненавидел каждый третий, а статистика - штука такая, врала редко. Взять хотя бы их участок - старик Хэнк, чудом доживший до 2038 после всего, что с ним случилось, жестянок на дух не переносил, Фаулер едва смирился с андроидами-патрульными и андроидами-секретарями, а половина офицеров настолько боялась потерять работу, что наверняка втайне раздумывала как бы убрать жестянок с дороги. Но все это было до «этого». Они просто мирились, жили как жили, особенно Гэвин. Он пытался не видеть в этих кусках пластика «живое», пытался каждый раз не думать о Камски, пытался просто жить своей жизнью. До «этого». До Коннора, который всего за пару месяцев сумел сделать из Хэнка своего ручного человека. До революции, после которой андроидов признали разумной формой жизни, дали им права и прочую хуйню, делающую из них практически «людей». У Гэвина возвращаются кошмары, возвращается бессонница, и он уже мечтает лично уничтожить всех жестянок, только бы спать спокойно. Он думает, что давно избавился от прошлого и научился с этим жить - без всяких там психологов и прочего, просто сам, но черта с два. Чуть что, и он снова в 2022, и сладкий, терпкий запах смерти оседает в горле. Прошло почти двадцать лет, а он так и не смог его забыть. Врачи дали ей полгода. Мама продержалась год и ещё немного, прежде чем рак окончательно сожрал её. За окном андроиды требуют себе свободу, идут пластиковой грудью на баррикады, пытаясь освободить своих братьев, а Гэвин трясётся в ознобе в кровати, пытаясь понять, какой сейчас год и где он. Как наяву, снова видятся тонкие-тонкие руки матери, её сухие губы, в бреду звавшие давно покойного деда и чертов запах, господи, тот запах! Гэвину снова снится, как он находит своего отца, который ушёл ещё до его рождения, и тот отказывает в помощи - «я не дам тебе денег, мальчик, это не обсуждается». Мать Гэвина работала на двух-трёх работах всю его жизнь, но ни одна не подразумевала медицинскую страховку. Крутились, как могли. Как он, после, хватается за руку сводного брата, и Элайджа смотрит шокировано и жалостливо, но тоже не помогает - Киберлайф существует уже четыре года, Камски до сих пор живет в родительском доме, и у него то ли нет смелости пойти наперекор отцу, то ли сердца. Через два года, когда Гэвин уже будет работать в полиции, Элайджа найдёт его и, обернувшись на свою пластиковую Хлою, скажет: «извини, Гэвин». Рид не сдержится и ударит его, а потом снова, снова и снова, пока его не оттащит пластиковая кукла. Со смерти матери пройдёт слишком мало, чтобы Гэвин забыл.

***

Андроидам так быстро дают права и свободу, что даже странно, - а так что, правда можно было, и не было бы этой чертовой мясорубки в лагерях смерти и прочего дерьма? По телеку постоянно твердят о новом мире и новой жизни, Гэвин сутками пропадает на работе, отдувается за себя и за Хэнка, свалившего в добровольно-принудительный отпуск, который в конечном итоге закончится его пенсией. Гэвин живет на кофе и редких перерывах на сон, почти всегда прямо за рабочим столом или в машине, пока едет с кем-то на очередное дело. Совершенно не удивляется, когда ему в напарники подсовывают Коннора, - назвать его «пластиковым уродом», «жестянкой» или любым другим обидным прозвищем намного проще, и Рид старается. Он правда старается. Но не может. Такой живой, такой настоящий Коннор совершенно не виноват, что ему досталось такое говно в напарники. Девиантность RK800 не оставляет вопросов в первые же пятнадцать минут общения, когда Коннор так искренне и по-человечески смеётся из-за какой-то дурацкой шутки Гэвина. То, что под рубашкой у него гудит тириумный насос, а не бьётся живое человеческое сердце, Гэвин напоминает себе каждый божий день. И всё равно периодически забывает об этом. Особенно когда Коннор так по-настоящему улыбается.

***

Гэвину снится старый дом, где он вырос. Скрипящие половицы в гостиной, расположение которых он выучил ещё в раннем детстве, пахнущий пылью вязаный плед. Ему снится, как мама гладит его - неразумного пятилетку, совсем ещё мелкого, - по голове, прежде чем уйти работать в ночную. Ему снится, как мама бесполезно хватает воздух губами, пытаясь откашляться, а он бессильно гладит её по спине, и даже молиться уже нет сил. Мама зовет его по имени и улыбается, совсем как в детстве, а он улыбается в ответ - вымученно, совершенно ужасно, но это уже и не важно. Она кашляет, Гэвин прикрывает ей рот ладонью. Кровь на его руке - синяя.

***

Если отбросить тот факт, что Коннор - кусок пластика, сделанный, чтобы служить и подчиняться, то всё очень даже неплохо. Модель RK800 закрывает за него отчёты и мастерски прикрывает спину, молчит, когда нужно, особо не лезет и навязывается не больше, чем все, с кем Гэвину приходилось работать. С ним проще, всё происходящее можно списать на его сбои и прочие ошибки и не думать ни об эмуляции чувств, ни о том, что Коннор - самое живое создание из тех, что Гэвин видел за последние лет пятнадцать. Рид старательно убеждает себя, что модель RK800 (#313 248 317-51, Гэвин заставляет себя выучить серийный номер и отчаянно цепляется за это - у людей нет серийных номеров) - всего лишь андроид, искусно собранный пластик, строчки кода и ничего настоящего. Ничего. Он не может чувствовать боли, он не сможет смотреть сочувствующе, когда Гэвин после очередной бессонной ночи приходит в участок разбитым, он не может сопереживать, когда после очередного сканирования видит, как херово человеку напротив него. Он не настоящий. Он ничто и, какие бы права ему ни дали, так и остаётся куском пластика.

***

Гэвину снится мамина спальня. На прикроватной тумбочке медленно увядают хризантемы, в комнате затхло пахнет лекарствами и приближающимся концом. Он задремал около кровати в перерыве между работами: на одной он таскает ящики, на другой - дорогие блюда для богатеньких чуваков, которых он ненавидит; а когда просыпается, в комнате тепло и неожиданно уютно. Вся его реальность, где удушающе-страшно, где даже слёз уже не осталось, где единственный его близкий человек медленно умирает на его руках, - эта самая реальность тихо растворилась в его собственных снах. Коннор, лежащий к нему лицом и забывшийся беспокойным сном, беззвучно шевелит губами и хмурит брови. Гэвин знает, что ему больно, - он, чёрт возьми, не проследил, не успел с приемом таблеток. Коннор сам то ли тоже забыл, то ли просто не захотел - он часто жалуется, как устал от чертовых лекарств и от такой жизни, - и теперь боль сжирает его изнутри, мучает, забирая последние остатки сил. Рид знает, что всё это - такая же ненастоящая шутка его подсознания, какой ненастоящей была его реальность много лет назад. Но ничего не может сделать с тем, какой ужас это внушает. Всё, что есть у Гэвина, - здесь и сейчас. У него нет времени, нет надежды, у него не осталось ничего, кроме момента, в котором он находится. Коннор открывает глаза резко, впивается в него ясным, очень сильным взглядом. У Рида нет сил говорить, голова разрывается от боли, поэтому он только смотрит в ответ и сжимает слабую, тонкую ладонь - костяшки, кажется, вот-вот прорвут истончившуюся во время болезни кожу, сухую, бледную, такую некрасивую и неприятную на ощупь. От Коннора гнилостно-сладко пахнет приближающейся кончиной. В смерти нет ничего романтичного. Смерть отвратительна в любом её проявлении. Коннор кашляет и кровь на его ладони - красная.

***

Гэвин просыпается. У него бешено стучит сердце, мерно гудят лампы над головой. В участке в половину четвертого утра тихо-тихо и кроме них с Коннором никого. У андроида как будто покрасневшие от долгой работы за терминалом глаза. Ему, слава богу, хватает мозгов ничего не говорить - только посмотреть как обычно сочувствующе, очень по-человечески. По-настоящему прожигая взглядом и, не сканируя даже, видя его насквозь. Риду вечно кажется, что Коннор знает намного больше, чем говорит, и это пугает его до чёртиков. Он тщательно оберегал своё прошлое, как смог, избавился ото всех следов, ведущих к семье Камски, но всё равно мучительно задыхается от паники, думая, что Коннор знает. Гэвин сбегает на перекур в старую допросную, которую все давно используют как курилку, запирает дверь и прикуривает дрожащими руками. Искру никак не удаётся высечь, он матерится, психует и отчаянно пытается не думать о своих снах. Мамы нет уже почти двадцать лет. Андроид не может умереть от рака. Коннор не может ему сниться. Гэвин заполняет лёгкие дымом и почти с наслаждением вдыхает запах сигарет, перебивая им вытащенный из воспоминаний запах маминой комнаты. Чёртово чувство вины наваливается с новой силой и растворить его в дыме не получится, Рид просто подчиняется ему, позволяя укрыть себя с головой. Потом он будет в порядке. Потом. Его ощутимо трясёт, и образы перед глазами никак не исчезают. Он пытается не видеть, как мама закрывает глаза и несколько раз нервно хватает ртом воздух, а через несколько минут Гэвин понимает, что не чувствует пульса на запястье, и это не приносит страх - это дарит стыдное облегчение. Не видеть, как Коннор кашляет кровью, и не чувствовать, как от его ладоней, когда он гладит щёки Гэвина, пахнет рвотой и табаком. Рид не может дышать, и это верный признак приближающейся истерики - в этом году так рано, за четыре месяца до годовщины. Без малого двадцать лет, а его каждый раз трясёт. Он каждый раз глотает снотворные и надеется, что хоть в этом году пронесёт. Первые лет пять было совсем хреново - он на пару недель выпадал из жизни, запираясь дома и пытаясь справляться с раздирающей его болью. Потом ничего, немного попривык, но всё равно на два-три дня его жизнь превращалась в режущие воспоминания. Редко било флэшбэками независимо от даты - похожий запах, походка, форма лица, мягкость улыбки. Чье-то детское “мама”, когда было хреново (взрослый, блядь, мужик, а его всё ещё потряхивало). Хризантемы в цветочных магазинах (мама обожала эти цветы), вишневый пирог, хотя бы отдалённо похожий по вкусу. Гэвин научился с этим жить. И жил спокойно, пока не появился Коннор, перевернув всё с ног на голову. Пока Коннор не начал сниться ему. Рид выкуривает три, прежде чем удаётся хоть немного успокоиться. Давно привычно считает вдохи и выдохи, слегка пощипывает себя за запястье, возвращая болью в реальность, и сосредотачиваясь на этом. Задаваться какими-либо вопросами он просто-напросто боится. Когда он возвращается, на его столе стоит чашка с дымящимся чёрным кофе, и Гэвин знает, что Коннор сделал всё в точности так, как нужно. До последнего грамма сахара. Тот снова ничего не говорит. В груди разливается тёплая благодарность.

***

Если бы у Коннора был диод - мигал бы ярко-красным. Конечно, Гэвин замечал, как RK800 на него смотрит. Он же не слепой, в конце концов, да и на свете побольше пожил, чем кусок пластика без диода, пытающийся быть человеком. Рид начинает иногда забывать о том, что Коннор - машина. Такая настоящая и живая машина. Пластиковая кукла, созданная Элайджей чертовым Камски, который когда-то снился Гэвину милостивым и понимающим. Который помог, и это позволило маме уйти чуть более достойно. Всё, что ворочается в жестяных внутренностях, - не настоящее. Код, а не эмоции. Программа, а не желание. Не настоящая кожа, не настоящий человек, всё - одна сплошная подделка и эмуляция. В Конноре нет ничего настоящего. Но всё же. - Я в вас влюблен. Очень. Простите, детектив, - говорит RК-800 очень тихо после очередных полных ненависти слов Гэвина, и внутри всё отзывается яростью, сочащейся красно-синим болью, и таких трудов стоит не ударить его в ответ, удержать лицо, сделать вид, что всё в порядке. Что не страшно, не больно, что не хочется прямо в ногах у этой чертовой машины разорвать себе грудь и вытащить сердце, только бы оно перестало болеть. Он сбегает как можно быстрее, прикуривает на улице и прячется за мусорными баками. У Гэвина Рида в тридцать шесть куча проблем с доверием и привязанностью, почти параноидальное нежелание связываться с людьми и открывать им душу (не говоря уже об андроидах, каждый из которых напоминает ему о Камски). У него ебучий бэкграунд одинокого ребёнка, которого мир больно пнул под жопу на самой заре взрослой жизни. Чувство вины, со временем притупившееся, но никогда не покидавшее его. Хороший такой список говна на душе, с которым любой нормальный человек уже давно бы пошёл к психологу, а он просто научился жить. Гэвин абсолютно по-человечески заебался сам от себя.

***

Весь пиздец в том, что сны нравятся Гэвину намного больше, чем реальность. Там он не один.

***

В его снах мама всегда болеет. Её рвёт после того скудного завтрака, который она смогла съесть полчаса назад - всего-то пару ложек водянистой каши и половину яблока. Гэвин знает, что конец уже близок. И с ужасом осознаёт, что он даже ждёт этого. Он устал. Устал бояться, устал плакать, устал жалеть себя, устал ухаживать за почти беспомощной матерью, просто устал. Как может устать человек, чей близкий умирает. Мама полощет рот, закуривает после - у неё серая, неприятного вида кожа и бледные-бледные губы. Короткий ёжик волос, который приятно покалывает ладонь, когда Гэвин гладит её по голове. А улыбка, несмотря ни на что, всё ещё ласковая и нежная. У него нет сил ни на неожиданные признания, ни тем более - на споры, поэтому он не признаётся, что нашёл отца. Что просил у него денег. Что Элайджа Камски, который каждый день появляется в новостях и отваливает сраные миллионы на благотворительные проекты, оказался мудаком. Он варит любимый мамин кофе и добавляет в него немного орехового сиропа, который маме давно нельзя, - но какая уже разница? - Я рада, что у нас появился андроид, - неожиданно тихо говорит она. Внутри Гэвина клокочет ярость, он до последнего был против этой идеи и прекрасно знал, чей это неожиданный подарок, но вынужден был сдаться. Коннор здорово помогает ему, следит за тем, чтобы мама вовремя принимала обезболивающие и хотя бы немного ела, выполняет обязанности по дому, давая Гэвину короткую передышку. Подозрительно не-машина, с дурацким чувством юмора и очень мягкой улыбкой, он гладит Рида по спине, когда тот курит на кухне, пока мама спит. Очень красивый, как будто из фарфора склеенный, с дурацкими, такими натуральными родинками. У Коннора всегда чуть взлохмаченные волосы, он носит человеческую одежду, и только всегда голубой кружок диода выдает в нем андроида. Разговор затухает сам по себе. Гэвин уходит на задний двор, позволяя себе пять минут отдыха, прежде чем снова вернуться в круговорот своих дел. Коннор вертит в пальцах сухой, чудом сохранившийся в ноябре после первой метели целый листик и внимательно разглядывает его. - Гэвин, - говорит он мягко и улыбается совсем как человек, так по-настоящему, так мягко, ободряюще, нежно. У Рида нет сил психовать на него, он просто садится рядом и приваливается к его плечу. Закуривает и сжимает сигарету сильно-сильно. Коннор целует его в лоб осторожно и почти невесомо.

***

Коннор девиант в любой из его реальностей. Коннор всегда машина, всегда не настоящий, не живой, внутри него - трубки, тириум и код. Только вот смотрит он с совершенно человеческим отчаянием. Очень натурально прячет глаза, если они сталкиваются взглядами. У него, совсем как у Гэвина, дрожат ладони, и он сбоит, раз за разом сбоит, и не надо быть специалистом по андроидам, чтобы это понимать. У него внутри - строчки кода, но они выдают такую настоящую боль от того, что его отвергли, что с трудом удаётся повторять себе: он машина, он не может любить тебя, это программа социальной адаптации и ничего больше. Гэвин упрямо цепляется за мысль, что не хочет ни к кому привязываться, - он всё равно останется один - и больше не хочет переживать то, что пережил однажды. Его самого просто не за что любить. У Коннора внутри - синий-синий тириум, и кажется, что он медленно окрашивается в красный от того, насколько с каждым днём Коннор становится похож на человека. Он ужасно красивый в своих рубашках, которые он не застёгивает на две верхние пуговицы, если они в участке, в дурацких футболках и толстовках, которые чуть ему велики. У него на столе кустится бонсай и стоит чашка с сенбернаром, из которой он пьет тириум. Коннор не требует от него ничего взамен и ни разу не вспоминает о том неоконченном разговоре, но Гэвин знает, он видит совершенно человеческую надежду в его взгляде. Гэвин не может ему доверять. Гэвин боится к нему привязываться. Ему не нужны отношения, тем более - с машиной-Коннором. Гэвин тонет в своих снах, где снова умирает мама, где умирает Коннор, где чертов RK800 всегда рядом, где у него красная кровь и теплые человеческие ладони, где он в бреду зовёт кого-то и, чёрт возьми, по-настоящему страдает от боли. Рид боится той ненависти, что пускает цепкие корни в его груди, прорастает в легкие и обвивает стеблями его сердце - потому что Коннор просто не заслуживает этого. Он не выбирал быть созданным машиной, но смог выбрать стать хоть немного человеком. Гэвин боится любви Коннора, потому что Коннор - хороший малый, который явно питает слабость к сломанным вещам. Гэвин Рид - худшее, что могло случиться с маленьким потерянным девиантом, ещё не понимающим, какая жизнь хуёвая штука. И всё же Коннор невесомо целует его в затылок, когда Рид снова задрёмывает на рабочем месте в ночную. Накидывает плед ему на плечи и невесомо гладит по шее. Гэвин ловит его ладонь. И слабо, на грани сна думает, что Коннор - лучшее, что могло случиться в его изломанной жизни.