Синдром Красной Казны

Смуглая рука замерла, оставив на листе обгрызенный ноль. Какузу оторвал взгляд от числовой писанины и слегка дёрнул головой в сторону. Вязкая тишина ныла в ушах. Показалось. Грифель карандаша с прежней добросовестной однообразностью заскрёбся о бумагу. Толстая оплывшая свеча, похожая на унылую торговку мучным, скупо выжимала из себя огонёк, проливая лужицу света на письменный стол, грубые, сосредоточенные на письме пальцы и плошку с недоеденным рисом. В шкафу в углу просторной мрачной комнаты рядились десятки книжных корешков. Учётные книги преданно хранили записи о каждой рё, обогатившей или покинувшей казну Красной Луны. Строжайшим образом рассчитывались любые траты, и ни одной монете не удавалось проскользнуть мимо этих листов: счетовод был всеведущ, чёрт его дери. Счастье ещё, что у Акацуки существовало понятие карманных денег. Иначе бунта было бы просто не миновать. Вдруг карандаш засвистел в воздухе и его грифель скрылся в дереве здоровенного сундука с металлическими креплениями. Какузу медленно повернулся следом, брови скукожили суровую морщину на лбу. На сей раз до него донеслось нечто совершенно очевидное. В сундуке секундой ранее ворошился какой-то… шёпот? Какузу угрожающе поднялся и подошёл к источнику непонятной возни-бормотания. Проворным, отточенным движением избавился от замка с помощью зубастого ключа, рассеяв перед этим путы защитной печати, и откинул увесистую крышку к стене. Аккуратно разложенные стопки купюр зеленели в чреве сундука. Они были похожи на смирных младенцев, любовно уложенных в свои колыбельки. Какузу невесомо провёл по ним рукой, словно боясь разбудить, и приподнял за железное кольцо верхний ящик. Второй ярус такой же идеальный, каким был оставлен в последний раз. Третий тоже. Ни звука. «Может, крыса завелась? — подумалось ему. — Нет, навряд ли. Тут живого места бы не осталось». Да и запах заразы он бы учуял. Разве что... Ну разумеется. Стоило догадаться сразу. Крыса здесь всегда одна. Громыхнула пасть сундука. «Сволочь», — пилило Какузу проклятье изнутри, пока он рассеивал свою взбешённую ауру по ночному коридору. В полутьме слышались слова неприличной ночной считалки. Развалившись на кровати, с ногами на подушке, Хидан стискивал в руке кунай и оставлял кровавые рубцы на своей груди ровно с каждым новым числом. — Слушай сюда, — вырвал его Какузу из полудрёмы своим раскатистым басом, — если ещё хоть раз подойдёшь к моим вещам и уж тем более к тому, что принадлежит всей организации, я с тебя шкуру спущу. — С превеликим удовольствием, — заулыбался Хидан и лениво перевернулся на другой бок. — Лично выберу тебе нож поострее, скупердяй сумчатый. Вот только к твоей комнате я не совался уже хренову тучу лет: от неё меркантильным дерьмом несёт. — Я предупредил тебя, придурок, — злобно просипел Какузу и свирепым жестом захлопнул за собой дверь. Где-то что-то треснуло. Будто он поверит хоть одному слову этой подлюги, которая вечно всё делает назло. Когда Какузу вернулся к себе, ещё раз проверил сундук — всё было в прежнем виде — и, спокойно дописав обожаемую им одним финансовую тягомотину, лёг в постель. Иногда Какузу вовсе не спал за сверхъестественной ненадобностью, но если спал, то спал как убитый, и сон без сновидений — единственное, что он знавал после того, как закрывал глаза. Но в ту ночь ему приснилась, прямо сказать, настоящая дичь. Изрядно потрёпанная пятитысячная рё, попавшая к нему после плодотворной миссии, плакала горючими слезами и рассказывала ему, сколько немытых, смердящих, похабных рук на своём прекрасном тоненьком тельце ей пришлось пережить. Как её немилосердно сминали, пачкали и прятали в засаленные карманы, где было не продохнуть. Говорила сквозь жалобные всхлипывания, что иногда попадались и хорошие владельцы, которые знали цену деньгам и о том, что такое мыло. Но счастье продолжалось недолго, каждый раз её достоинство неизбежно пятналось выходками нового проходимца. А уж на что только её не разменивали! От поношенной обуви до корма свиньям. Она так устала ходить по рукам! А Какузу ревел вместе с ней и, ласково поглаживая, пообещал, что никогда не станет обращаться с ней таким ужасным образом, и в доказательство протёр её влажной тряпочкой, разгладил утюжком и расцеловал. В более дрянном расположении духа просыпаться ему не доводилось. Голова была опухшей и ныла, прося льда. Злоба перекосила и без того недоброе лицо. Тошнило от всего сразу: и от своих снов, и от денег, и от самого себя. Какузу брезгливо откинул одеяло и, направляясь в ванную, где его ожидал ледяной душ, впервые за всё своё пребывание в организации неприязненно покосился на сундук. Через пятнадцать минут с хорошо промытыми, остуженными мозгами он шёл в библиотеку, чтобы окончательно отвлечься от воспоминаний из ночного бреда. И очень надеялся не встретить там Итачи, который уже давно знал каждую книгу наизусть, но всё равно зачем-то продолжал туда ходить. Книжных стеллажей было не много. Иногда кто-то их даже протирал. Они пополнялись книгами и свитками изредка и незаметно — как правило, не очень ценными. Вообще-то библиотекой назвать это место ни у кого язык не поворачивался. Сюда просто таскали всё то, чем не хотелось захламлять свою комнату. Тут были свитки с описанием бесполезных дзюцу (из разряда «как превратить лягушку обратно в головастика»), исторические заметки и очерки, пара томиков поэзии, кулинарная книга с не самыми удачными рецептами, «занимательнейшая» биография одного безымянного шиноби, книга по ядовитой ботанике и тэ дэ и тэ пэ. Нашлось однажды и руководство по лечению простаты с помощью ирьёниндзюцу (чьё это добро, никому не хотелось думать). И всё это, если не воровалось, то покупалось, но на чисто личные сбережения: скупая казначейская жила ни за что бы не позволила Какузу дать денег на книги из общей копилки. Водя скучающим пальцем по корешкам, он уже начал убеждаться в бессмысленности своего похода. А потом вытащил не замеченного ранее новобранца в дешёвом бордовом переплёте. Надпись на титульном листе гласила: «Гончарное искусство как смысл жизни». «Тут и думать не надо, чьё это», — сморщился Какузу под маской и по инерции прошелестел водопадом страниц. Каково было его удивление, когда между листами мелькнуло что-то сильно напоминающее две тысячи рё. Какузу хмыкнул и выудил из тома деньгу. Положив книгу на полку, он повертел в руках купюру. Она была чуть надорвана с правого края и вся измята. Зато пахла как настоящая. Конечно, он её заберёт. Нечего заначки прятать в таких дурацких местах. Кругом одни идиоты. Только он собрался положить трофей за пазуху, как вдруг… — Эй, приятель, здесь тебе не «фонд сладкой халявы». Какузу застыл на секунду, после чего окинул комнату подозрительным глазом. Голос был совершенно незнакомый, такой гнусавый — Кисаме рядом не стоял, — при том низковатый и с астматичной стариковской хрипотцой. Неужели кто-то проник в логово? Сперва лязгнул резво выхваченный из рукава кунай. Затем из предплечий показались щупальца чёрных нитей и угрожающе изогнулись. Какузу хищнически вертелся в разные стороны, готовый к любой неожиданности. — На место положи, — снова зазвучало неизвестно откуда сердитым тоном. Что ж, если это дзюцу невидимости, остаётся лишь поймать вибрации чакры, чтобы обнаружить врага. Нукенин перестал двигаться и напряжённо вслушивался в окружение. — Тебе что, сера уши забила? Я говорю, верни меня туда, откуда взял. И тогда медленно, неимоверно медленно, Какузу опустил налившиеся безумием глаза вниз. Он был готов к чему угодно, но только не к этому. На него смотрело лицо. Лицо с бумажными злющими губами, бумажным носом, бумажными глазёнками и бумажными морщинами. Оно открыло рот-оригами и заговорило самым обыкновенным набором человеческих фраз: — Сколько грязных ворюг мне довелось повидать за свою жизнь, и вот, пожалуйста, ещё один сыскался на мои потрёпанные уголки! Такие свиньи, как ты, только и думают о том, как бы отжать чужое добро. Вот скажи, в тебе хоть капля совести есть? Кунай лишился хватки и запрыгал по полу с нервозным звоном. Оно продолжало плеваться сочными выражениями, переходя на повышенные интонации: — Дейдара меня честно заработал, и забирать меня ты не имеешь никакого права. Я к тебе никаким боком не отношусь. Свои деньги иди лапай. Понятно выражаюсь? Чтоб твоя жадность тебе поперёк горла встала! Оставленная книга с шумом захлопнулась вместе с говорящим чудищем и стремительно влетела обратно в свою нишу. Все пять сердец впали в истерию и, моля выпустить их, ломились из тела вон. Две капли пота в ужасе скатились со лба и смылись в каменную щёлку в полу. Какузу вжал пальцы в переносицу и, закрыв глаза, нетерпеливо досчитал до десяти, и сделал пару глубоких вдохов. Наконец злобно приоткрыв один глаз, он посмотрел на бордовый корешок и подумал, что если снова хоть что-то услышит, — укусит себя за язык. Но самоистязанием заниматься не пришлось: банкнота заткнулась намертво, и когда Какузу, осторожничая, вновь раскрыл книгу, то решил, что над ним жестоко тешится его воображение, ведь между страниц лежали ничем не примечательные две тысячи. Которые так и остались на месте. А он вышел вон из недобиблиотеки и перевёл дух. Блондинчик пусть подавится. У Какузу, в конце концов, в карманах моль ещё не завелась и вряд ли заведётся. И всё же… Что это, чёрт подери, было? Он здоров как бык, и ему ещё ни разу не доводилось переутомляться до такой степени, чтобы его реальность превращалась в бред сумасшедшего, вдобавок обкурившегося травы неизвестного происхождения. Всему должно быть объяснение. И Какузу его нашёл. Объяснил себе, что он бестолочь: попался на удочку, позволил себя разыграть, как сопливого генина, поверив в такую несусветицу. От одной этой мысли наизнанку выворачивало. С глумливой блондинистой малолеткой воспитательную беседу можно провести и попозже. Но сейчас ему лучше расслабиться за стопкой новых счетов и учётной книгой, чтобы наконец поправить испорченное настроение. Святая бухгалтерия… Который раз спасает его.

***

Но на этом приключения не закончились. Тем же вечером, когда он возвращался от лидера после обсуждения пары финансовых вопросов, произошло кое-что невнятное и крайне муторное. Какузу без особой спешки шёл вдоль тускло освещённого коридора, и ему оставалось совсем не много до своего обиталища, когда он заметил под ногами какое-то движение. Невольно остановившись, Какузу пригляделся. Его аж передёрнуло: перед ним лежала бумажка в тысячу рё. И провались он сквозь землю, если она не двигалась секунду назад, словно от движения сквозняка. Но здесь не дует… Какузу выгнул бровь и чуть склонил голову на бок. Затем осторожно, как бы нехотя, наступил на краешек бумажки и стал медленно подтаскивать её к себе. Но она тотчас выскользнула из-под его сандалии, как обиженная дамочка, которой отдавили ногу, и, сделав плавный рывок, приземлилась подальше. Хоть его глаза цвета разбавленной крови стали почти бурыми от напряжения, каким-то маленьким, крошечным закутком сознания Какузу ни капли не удивился. Позволишь себя обмануть хоть раз, это попытаются сделать снова. Он бесшумно двинулся следом. И стоило ему оказаться в шаге от тысячи, как та вновь вспорхнула и осела поближе к повороту. Переполнивший Какузу гнев заставил нити под кожей его рук сдавить кости до тупой боли. Приманивать его как вшивого грызуна ведёт прямиком к сломанным конечностям и кровавому разливу. Интересно, какой идиот этого не знает? Не контролируя свою ярость, он бросился за угол и без всякого разбору тут же вцепился в чей-то плащ. Лёгким, отточенным движением пригвоздил тело к стене и рывком поднял вверх. «Полюбуйтесь-ка, кто у нас тут на крючке теперь», — с коварным торжеством подумал Какузу, а потом сказал: — Неужели смех тебе дороже жизни? У меня вот нет чувства юмора, поэтому голову я тебе оторву не шутя. — Ты совсем сдвинулся что ли?! — захрипел Дейдара, вперив в него свой бешеный глаз. — Какого чёрта надо от меня? Если не уберешь клешню, мало не покажется, и плевать, из чего ты там сделан! Какузу почувствовал щекочущее оживление на висках, и его боковое зрение уловило какие-то белые пятна. Они шевелились, наползали и становились всё больше и больше. Широкие плоские лапки приклеились к векам. — Глаза нахрен спалю! — рычал Дейдара. Тогда Какузу разжал железную хватку и смахнул глиняных паразитов с лица, а Дейдара приземлился на зад и, шипя, как закипающий чайник, принялся растирать себе шею. — Знаешь, фокус в библиотеке был куда остроумней, чем деньги на верёвочке. Это всё, на что тебя хватило? Ты за кого меня принимаешь?! — прогремели слова, как раскаты грома. — Да какие фокусы?! Какие верёвочки?.. — Дейдара смотрел на Какузу так, словно у него вместо головы выросла копилка. — Изволь лучше объяснить, с чего тебе взбрело в голову распускать руки и угрожать мне? У тебя сегодня праздник какой-то? — Не прикидывайся! — просипел казначей. — Ещё молоко на губах не обсохло, чтобы взрослым в тапки гадить. — Какузу, не беси меня… — Предупреждаю, — понизил он голос, — снова станешь подсовывать мне под нос деньги и заряжать их детсадовскими дзюцу — пожалеешь, что появился не только здесь, но и вообще на свете. Тогда Дейдара уверенно поднялся, с дерзким видом выпятил грудь вперёд и вскинул подбородок, так что стал похож на каменное изваяние, которому очень не хватало таблички с надписью «Страшная непоколебимость». — Я на задание идти собираюсь, осёл, и ничего тебе не подсовывал. Уйди с дороги наконец. Какузу рьяно ткнул пальцем в то место, где лежала купюра. — А это что, по-твоему, мелкий зас… — Но тут все его пять сердец разом куда-то ухнули. На полу не было и намёка на посторонний предмет. Дейдара с раздражением перегнулся за угол, а потом полным непонимания взглядом уставился на вылизанный пол. На палец. И снова на пол. — Вот что, — задумчиво почесал он щёку; лицо у него медленно приняло такое выражение, как если бы его заставили пожевать тухлую устрицу, а выплюнуть её некуда, — мы хоть и не друзья, но сильно советую тебе взять отпуск. Если у нас тут это вообще возможно… Сходи развейся, а то за этими счетами у тебя, похоже, и правда мозги набекрень сползли. Нельзя так к себе относиться. Дейдара увенчал свой совет громким фырканьем, но всё же с некоторой опаской обошёл Какузу и поспешно растворился в полумраке коридора, оставив соратника наедине со своими безрадостными мыслями. Сознание отказывалось верить в произошедшее. Разумных оправданий всему этому почти не находилось. Если он под чьим-то гендзюцу, паника не особо уместна. Иногда у иллюзий есть ощутимые изъяны, и они поддаются контролю изнутри. Но может ли такое быть, что он всё ещё бродит где-то во сне?.. Тогда где чёртов выход?!