Синдром Красной Казны

— Слушай, ну мать твою, я же извинился! — раздосадовано прикрикнул Хидан. Какузу не отвечал. Мимо них медленно плыли громадные угрюмые колонны деревьев. Хоть и пушистые шапки листвы дарили тень, солнце припекало не по-утреннему. День обещал быть невыносимым. — Хорош игнорить, Капитан Казна, — рыкнул белобрысый, но без толку. Ещё одна попытка была приправлена высокомерием и щепоткой наигранного дружелюбия: — Да что ты как баба, честное слово? Чуть что, так сразу обиды. Лицо Хидана как бы случайно полоснула ветка мимо проплывающего куста. — Сука, больно же! — взорвался тот, вскидывая уцелевший глаз на напарника, но снова наткнулся на стену молчания. Он поскрипел зубами, выждал минуту и попытался сменить тактику, полагаясь на избитый приём. — Какузу-чан… — тихонько позвал Хидан. Но подлизывания также ни к чему не привели. А перед Какузу в это время расступилось бы тысячное войско самураев — из него буквально сочился незыблемый дух. В каждом движении читалась хладнокровная уверенность, суровая сдержанность, и Хидан вдруг понял, что больше никакие увещевания не помогут. — Всего один… — тихо захныкал Хидан. Он продолжал жалобно гундеть, пока они не оказались на небольшой поляне и пока Какузу не сжал его вихры покрепче, приготовившись к метательному замаху. — Это был всего один грибочек, Кукузу! — во всё горло заорала белобрысая голова, пролетая через лужайку. Мишенью оказался здоровый, успевший раскалиться на солнце валун с высокой задней частью, которая напоминала кривую стенку. Хидан издал весьма правдоподобный волчий клич, когда впечатался в неё лицом и почувствовал, что его нос превратился в кровавую лепешку. Перед глазами всё кружилось в диком хороводе, какой обычно бывает после ядрёной выпивки. Пока он жевал и смачно сплёвывал самые грязные слова в потугах понять, где верх, а где низ, Какузу приволок за шкирку порядком запылившееся по дороге тело и швырнул к валуну, как мусорный мешок. Потом приподнял сквернословящую голову и прислонил к высокому выступу так, чтобы она стояла подобно черепушке на жертвенном алтаре. Когда Хидану удалось поймать напарника «протрезвевшим» взглядом, он заголосил с извечными визгливыми нотами: — Я сделал это, потому что уже видеть не могу твою мрачную рожу! Ты даже представить не можешь, как я затрахался каждый день смотреть на тебя и думать, что ты тайком обжираешься говном, — такой у тебя видок — спасибо уж, что ничем не разит. Я-то думал, тебе хоть немного весело станет, но ты даже галлюцинации умудрился себе испортить. Талантище! Безнадёжная, унылая, гробовщинская душонка! Ох как он сейчас точно подметил… Тем временем удобно устроившись в теньке дерева, на другом валуне напротив, Какузу принялся неспешно извлекать из рукавов плаща кунаи. Один… Четыре… Семь… Лезвия издавали звук, напомнивший Хидану о скотобойне, и он истерично хохотнул. Какузу заговорил спокойно, даже слишком спокойно, голос и сам его вид были невозмутимы, как камень, на котором он сидел: — Я тут успел поразмыслить над тем, что толкнуло тебя признаться. Возможно, тебя распирала искренность, — Какузу развязно потыкал остриём одного из кунаев в его сторону. — Но я не очень склоняюсь к этому варианту. Потому что я почти уверен, что язык за зубами держать тебе не дал твой самый злейший враг. Знаешь какой? Хидан хотел сглотнуть, но слюням давно неоткуда было выделяться, и во рту пересохло, как в голове у воблы. — Болтливость, — подсказал Какузу, натачивая оружие. — Ты всё болтаешь, болтаешь и болтаешь, потому что думаешь, смерть тебе не грозит. Но когда-нибудь ты умрёшь. Неважно как, но это произойдёт. И, вероятнее всего, из-за твоей помойной словоохотливости, с которой ты так любишь испытывать судьбу. Самолично растрепать мне о своей проделке прямо в лицо — я всегда знал, что с головой у тебя не всё в порядке. Какузу вдруг замолчал и стал натирать кинжалы каким-то обшмыганным лоскутком. Хидана ужасно напрягал его слишком невозмутимый, граничащий с чем-то вроде добродушия, вид, и он не решался его перебивать. Он хотел спросить, какого чёрта тот делает, но Какузу лишил его этой возможности: — А ведь подумать только, сколько неприятностей приносит людям их естественная и, казалось бы, совершенно безвредная способность складывать звуки в буквы, а буквы в слова. Половина бед на земле происходит из-за болтовни и словесного недержания. Он впервые посмотрел на Хидана, и взгляд его расчеловечился, блеснул чем-то незнакомо-тёмным. Хидан запомнил этот взгляд на всю оставшуюся жизнь. — Это я к тому, что жить тебе сейчас не захочется… — Какузу, погоди… — …а бессмертие своё ты проклянёшь тысячу раз. Чёрные щупальца нитей выползли из рукавов и по очереди подцепили кунаи за кольца на рукоятках. Хидан выдавил из себя неуверенную ухмылку: — Мне насрать на твои побрякушки, не забыл? Боль — величайшее благословение Джашина-сама, и я приму её любую, я обращу её в наслаждение! Так-то, сучка! — Мы оба знаем, что у тебя это получается не всегда, — Какузу поудобнее скрестил ноги и отряхнул подол плаща от пыли; его интересовало что угодно, но только не Хидан, — а лишь когда ты делишь это «величайшее благословение» своего боженьки с кем-то другим. В остальном твой болевой порог такой же, как у гражданской девки, — судя по тому, как ты визжишь каждый раз. — Вот только не надо на личности переходить, напарничек, — посерьёзнел Хидан, прицепившись, разумеется, к одному-единственному слову. Щупальца взметнулась, и кинжалы хищными остроклювыми птицами полетели в сторону жертвы. Сначала досталось туловищу и рукам, которые Хидан отлично чувствовал, словно они были на положенном месте, так что орал он как кот с отрезанными причиндалами. Почему-то было обалденно больно, как-то по-особенному. Прямо-таки чудовищно-разрывающе-обжигающе больно. Нити вырвали кинжалы из хлюпнувшей плоти и поползли к хозяину. Новая порция ругани. Какузу же вынул из-за пазухи какой-то свиток. И преспокойно погрузился в чтение. — Чуть не забыл, — как бы между делом сказал он. — Краткий экскурс в ихтиологию. Скорпена — одна из самых ядовитых в мире рыб, и её токсин беспощадней любого отряда пыток. Сасори любезно одолжил мне дозу, которой хватит, чтобы смазывать эти кинжалы ещё очень долго. Люди теряют сознание из-за «величайшего благословения», что приносит этот яд. Тебе понравится. От него ты сорвёшь себе глотку. Хидан почувствовал, как где-то там, в груди, ёкнуло и отдало в ребро. Но болтливость и правда была его врагом номер один: она охотно помогала ему копать самому себе могилу. — Вот уж не думал, что ты настолько обидчивый псих! Мне вообще-то тупо жалко тебя стало, когда ты валялся в луже собственной блевотины и скулил в неё что-то бессвязное, вот я и не удержался, раздобрился. Как же ты, бедняжка, в неведении бы жил. Ты мне лучше спасибо скажи! Через секунду Хидан снова вопил, обзывая кого-то конченной сволочью, а изо лба у него торчал очередной кинжал. Язык у него начал заплетаться, но мазохист упорно гнул своё: — Знаешь, поначалу я думал просто нассать тебе в еду. Да, это было бы менее жестоко, но не так интересно, согласись. — В поцарапанный веткой глаз всадили кунай по самую рукоять. Хидан взревел, но быстро очухался и добавил, лыбясь залитыми кровью зубами: «Тем более с грибочками рис вкуснее. Твоя мама, видно, не готовила тебе?» Пришлось резко заткнуться. Ему внезапно стало нехорошо. Его точно в кислоту кинули и помешивали в ней. Как же отвратительно больно... Да ещё это обжаривающее кожу солнце… А Какузу даже не смотрел на него. Сидел себе и читал свой сучий свиток. Он мог бы разделить его боль, хотя бы наблюдая за ней, впитывая её глазами, представляя её своей, как невольно делает каждый человек. Хидана бы морально спасла и такая мелочь, но вот загвоздка: его мучитель был всё равно что Создатель — знал о нём слишком много. Какое омерзительное, грязное наказание! Хидан наконец начал понимать, какую страшную и глупую ошибку совершил. Что не мешало ему постепенно приходить в ярость. Когда ещё два кинжала прилетели куда-то в район поджелудочной и печени, он снова разлаялся: — У меня, между прочим, тоже есть чувства! И я тоже умею обижаться… И сейчас обижусь так, что из твоих льняных кишков скакалку сделаю, говнина! Только пришей мне башку на место и огребёшь! — О, я тебе её пришью, можешь не сомневаться. А уж куда — решу сам, — ответил Какузу, не отрываясь от свитка. — Извращенец… что ты собрался делать, а?.. — вылупил оставшийся глаз Хидан. От возмущения и перепуга ему никак не удавалось закрыть рот, из-за чего челюсть дёргалась, будто её заело, как у марионетки. Какузу не помнил, когда в последний раз ухмылялся, но сейчас он делал именно это. Из-за легкомыслия этого заносчивого, не знающего стыда, прогнившего до мозга костей подонка он думал, что дошёл до ручки. Что ещё хуже, он едва не возненавидел то единственное, во что верил. Какузу впервые осознал, как уязвим в своей одинокой вере — вере в деньги. Если бы он потерял её, от него не осталось бы ничего — лишь бренная штопаная оболочка. Как легко порой стать ничем. Нужно просто лишиться своего идола. Впрочем, Какузу с презрением к себе осознал, что виноват не меньше. Шиноби должен быть проницательным до близорукости, всегда и везде. Его должно настораживать всё: от плошки риса до собственной постели. Шиноби сам себе лекарство и трость. Он ведь знал, но забыл эту нетленную истину. Тем не менее, она ни в коем случае не помешает Какузу отплатить озорной крысе той же монетой. Справедливости в этом будет столько же, сколько дерьма в туше, что валяется перед ним. Пусть дражайший божок Хидана попробует остановить его. Может, Какузу не удастся отобрать у него такую же одинокую, как у него самого, веру, но он точно поселит хотя бы мысль об её утрате в его голове. Сойдёт для искупления. На сегодня. А насчёт единогласного совета Дейдары и Кисаме… Пожалуй, ему в самом деле не помешало бы расслабиться. Совсем немного — чтобы набраться сил да заодно вернуть прежнюю бдительность. И начнёт он с хорошей потрошиловки. Ведь всем нужен отдых, даже бессмертным. В особенности бессмертным.