Моя подруга Джен

— Никогда, — сказал он, стиснув зубы, — никогда не встречал я создания более хрупкого и более непобедимого. В руке моей она, как тростник (и он стал трясти меня изо всей силы), я мог бы согнуть ее двумя пальцами; но какой толк, если бы я согнул ее, если бы я растерзал, раздавил ее? Загляните в эти глаза, перед вами существо решительное, неукротимое, свободное! Оно глядит на меня не только с отвагой, но с суровым торжеством. Как бы я ни поступил с его клеткой, я не могу поймать его, это своевольное, прекрасное создание! Если я уничтожу, если я разрушу его хрупкую тюрьму, мое насилие только освободит пленницу. Я могу завоевать ее дом, но она убежит до того, как я успею назвать себя хозяином ее обители. А я хочу именно тебя, о дух, со всей твоей волей и энергией, мужеством и чистотой тебя хочу я, а не только твою хрупкую обитель, твое слабое тело. Ты сама могла бы прилететь и прильнуть к моему сердцу, если бы захотела. Но, схваченная против своей воли, ты ускользнешь из моих объятий, исчезнешь, как благоухание, не дав мне даже вдохнуть его.

Ш. Бронте. «Джен Эйр».

1. Катя. — Вы женитесь, Андрей Павлович. — Катя… Женюсь. Женюсь, Катя. Если бы все было так просто, как вы говорите. Все намного сложнее, Катя. Я запутался, Кать, я… Мне нужно с вами поговорить. — Я слушаю. Он сделал несколько шагов ко мне, но остановился. Оказалось, что достаточно было всего лишь жеста — и он подчинился. Это завораживало. — Я… Давайте не здесь, я прошу вас. Я отвезу вас домой, по дороге мы сможем спокойно поговорить. Прошу вас, Катя. Еще совсем недавно от этих интонаций, от этого отчаяния в его голосе, от самого Жданова, умоляющего меня, я бы согласилась на все. Еще недавно… Но не сегодня. Сегодня я осталась недвижимой и молчаливой, непоколебимой в своей правоте. «Он женится, мой Андрей!» На вынужденных новогодних каникулах, когда я страшно тосковала по Андрею, бродила по квартире, пугая родителей, мне в руки попался старый английский роман «Джен Эйр». Кажется, его перечитывала мама, она любила эту книгу. Как и все советские девочки, я тоже её читала, еще в школе. И вот открыла снова. Открыла, и, как Кэролловская Алиса, провалилась в другой мир. Читала, едва не подвывая от боли и любви, читала и узнавала в мистере Рочестре Андрея, а в бледной, неказистой Джен — себя саму. Это был роман о нашей любви, о неистовом, страстном мужчине и хрупкой, но сильной девушке, почти девочке. Джен так и не стала любовницей своего господина, а я ею стала. И эта драгоценная ночь будет со мной до самой смерти, а я… На меня словно ушат ледяной воды опрокинули, а сегодняшние разговоры о свадьбе Андрея окончательно превратили меня в лед. «Он женится, мой Андрей!» Ни в одной стране мира, ни в одной религии, ни в одном социуме не найдется человека, который одобрил бы меня. Быть любовницей почти женатого человека — аморально. Я подумала о том, что сказала бы мама. А папа! Нет никаких оправданий плохим поступкам. Они просто плохие, и все тут. «Я ограбил банк из-за любви», — может сказать преступник на суде, но разве судьи от этого смягчат свой приговор? Любовь вовсе не оправдание, и все, что я себе придумала под бой курантов, все, о чем я мечтала по ночам во время этих каникул — все плохое, неправильное. Что неправильно, то неправильно. И ты, Пушкарева, перестанешь придумывать себе оправдания и отговорки. Ты точно знаешь, как нужно тебе поступить. — Нет, — сказала я Андрею, и эти слова убивали меня, — нет, Андрей Павлович. Мы не будем больше с вами ни о чем, кроме работы, разговаривать. И прочь от него — не оглядываясь. Мимо Романа и Вики, мимо всех. Домой. К моей подруге Джен, которая преданно меня дожидается под подушкой. Жданов. Кира сказала: «Влюбленную женщину так легко обмануть». Кира поверила мне снова. Она гладила меня по лицу, и мне нужно было повернуться к ней и обнять её, но я не двигался. Лежал с закрытыми глазами и притворялся спящим. То есть «полный неконтакт». «Это Катя во всем виновата?» — Ну конечно же она, — словно читая мои мысли, проговорила Кира, шелестя какими-то бумагами. Странная мысль посетила меня. А что, если Катя навсегда останется в той холодной отстраненности, в которую она впала после собрания в конференц-зале, то это значит, у меня никогда больше не будет секса? Мысль была совершенно дикой и отчетливо страшной, я вздрогнул и укрылся поплотнее одеялом. «Да не может такого быть, Жданов!» Ситуация была унизительной для меня и для Киры. Что может быть ужаснее этих неловких объятий перед сном, Кириных попыток и моего полного безразличия? Я хотел бы, чтобы все было как прежде, чтобы все наши проблемы решались сексом, но не мог. Или недостаточно хотел? Но это какая-то чушь. Хотеть Киру — моя прямая обязанность, как президента компании, в конце концов. В народе, то что со мной происходило, называлось обидным словом… нет, его я не буду произносить даже мысленно. А может быть, попробовать с кем-нибудь другим? С какой-нибудь Лерой-Наташей-Анжелой, с кем угодно, лишь бы не думать о том слове, которое нельзя называть. «Черт бы побрал эту Катю!» Вспомнились слова Изотовой: «Женись, Андрюша, женись! Кто же тебе мешает». Уж Лере-то моя предстоящая свадьба с Кирой точно никак не мешала. Что Катя о себе думает? Что откажусь от всего — ради неё? Как гребанный принц уйду за пастушкой? Да она с ума сошла. Она же всегда знала про Киру и, как метко заметил Роман, «адекватно относилась к нашим отношениям». К чему вдруг такие перемены? А потому что нельзя было её оставлять на целых две недели в Москве. Расслабился ты, Андрюша, решил, что после той ночи, в гостинице, она точно никуда не денется. Тусил себе в Лондоне, а здесь… А здесь, между прочим, бродил-ходил вокруг Кати товарищ Зорькин и неизвестно, чем именно пудрил ей мозги. «Нет, нельзя было уезжать так надолго. Но ведь та ночь!..» На минуту беспокойство оставило меня, сменившись глубокой нежностью. Я часто вспоминал ту ночь, и это было удивительным, действительно удивительным событием в моей жизни. Но посмотрите, до чего меня все это довело. «Это Зорькин виноват, точно! Он моей Кате мозги запудрил.» Катя. Этим утром все пришли очень рано. По дороге в свою каморку я даже заметила Клочкову за её столом, что изрядно напугало меня. Я даже подумала, что проспала на работу. У меня был прекрасный план: я намеревалась улизнуть к Ольге Вячеславовне до того, как появится Андрей. Но и он в это утро проявил чудеса рабочего рвения и ворвался в мою каморку как раз в тот момент, когда я открывала дверь. — Доброе утро, Андрей Павлович, — я поспешно отступила за свой стол, — а я как раз к Ольге Вячеславовне соби… — Это Зорькин, да? — без всякого предисловия спросил Андрей. Учитывая его болезненное отношение к Коле, вопрос был более чем ожидаем. Но обычно Андрей все же здоровается, прежде чем начинать допрос. — Нет, это не Зорькин. Это вообще никто. — Катя, что происходит? Андрей выглядел сердитым, и я сразу испугалась, что сейчас он начнет орать, а после бессонной ночи у меня раскалывалась голова. — Андрей Павлович, давайте сядем и успокоимся, — и, подавая пример цивилизованных переговоров, я плюхнулась на стул. Напрасно я это сделала, потому что Андрей был очень далеко сейчас от цивилизации. Он навис надо мной, как скала, и буквально вбуравился в меня своим взглядом. — Я всю ночь не спал, Катя, — обвиняюще сообщил он, — у меня просто в голове не укладывается, что ты бросила меня. «Наверное, раньше никто с ним не поступал подобным образом.» — Андрей… Павлович. Я прошу вас. — Нет, это я вас прошу, Катя! Скажи мне, этот мужчина… о котором ты не захотела мне говорить. Это всего из-за него, да? Кто он такой? — У меня никого нет, Андрей Павлович. — Вот как ты теперь говоришь! — с горечью воскликнул Андрей. — А раньше… помнишь? «У меня есть вы, Андрей Павлович». — Вас как раз у меня нет. И никогда не будет. — Что ты хочешь от меня, Катя? — взорвался он, наконец. Голова моя тут же взорвалась тоже. — Ты хочешь, чтобы я отменил свадьбу с Кирой? Ты хочешь, чтобы от компании остались рожки да ножки, этого ты добиваешься? — Нет! Конечно, нет, — я едва не расплакалась от его обвинений. Губы меня плохо слушались, тряслись, — я бы никогда не посмела… Это было неправдой. Иногда я позволяла себе думать об этом — что, если бы Андрей отменил свадьбу с Кирой. Но это были простые мечты, далекие от моей настоящей жизни. Из-за секретарш невест не бросают, старая истина! Но сейчас, под градом его обвинений, я ощутила себя виноватой. Это неправда, Пушкарева, ты поступаешь правильно. А поддаться ему сейчас — означало бы перестать себя уважать на веки вечные. Но ведь он… Как я могу оставить его в таком состоянии? Ему было плохо, это сразу бросалось в глаза. А я всегда была готова умереть ради того, чтобы ему было хорошо. Желая хоть как-то облегчить его состояние, я сказала. — Я очень… очень люблю вас, Андрей Павлович. Он тут же расслабился. Моментально. Как будто кто-то взмахнул невидимой волшебной палочкой и превратил льва в котенка. — Катюш, — Андрей обошел стол и протянул ко мне руки, желая обнять. Но я каким-то чудом проскользнула под ними и вырвалась на свободу. — Я ничего от вас не хочу, — я уже стояла на пороге, готовая бежать прочь, если он сделает ко мне хоть шаг. Андрей раздраженно снял с себя очки, но остался на месте. — В таком случае, — процедил он, — я вас не понимаю, Катенька. Вы очень странно проявляете свои чувства. — Я просто не хочу, чтобы вы напрасно… ревновали. Это слово далось мне с трудом. Я ожидала, что он сейчас рассмеется. Ревновать меня, Катю Пушкареву! Как самонадеянно с моей стороны. Но Андрей даже глазом не моргнул, словно я сказала самую обыкновенную вещь. — Если это не другой мужчина, то кто? — Другая женщина, — спокойно ответила я, удивляясь тому, почему он не может понять такой простой мысли, — ваша будущая жена, Андрей Павлович. Жданов. Катя уже ушла, вернее сбежала от меня, как будто я был сексуальным маньяком, а я остался стоять в её каморке. «Далась ей эта Кира и свадьба с Кирой!» Весь мир знает, что это простая формальность, все модели в курсе, но Пушкарева! Пушкарева не была всем миром. Она была очень неформатным человеком. Я раздраженно стукнул кулаком по столу. Катина вязаная сумочка, лежавшая поверх бумаг, дрогнула, раскрылась, и мне под ноги упала какая-то книга. Я машинально открыл её по закладке — смешной закладке из цветной бумаги, такие мы делали на уроках труда в начальной школе — и пробежал глазами по подчеркнутым карандашом строчкам. «И все же я отвечала себе непреклонно: «Я оскорблю себя. Чем глубже мое одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя. Я не нарушу закона, данного богом и освященного человеком. Я буду верна тем принципам, которым следовала, когда была в здравом уме, тогда как сейчас я безумна. Правила и законы существуют не для тех минут, когда нет искушения, они как раз для таких, как сейчас, когда душа и тело бунтуют против их суровости; но как они ни тяжелы, я не нарушу их. Если бы я для своего удобства нарушала их, какая была бы им цена? А между тем их значение непреходяще, — я в это верила всегда, и если не верю сейчас, то оттого, что я безумна, совсем безумна: в моих жилах течет огонь, и мое сердце неистово бьется. В этот час я могу опереться только на ранее сложившиеся убеждения, только на решения, принятые давно, — и на них я опираюсь.» — Это еще что за чушь? — пробормотал я и посмотрел на обложку. Смутно вспомнился старый сериал, который смотрела мама, когда я был еще маленьким — с Тимоти Далтоном, кажется. Я никогда не читал эту книгу, но твердо знал, что она стопроцентно, абсолютно женская. Из той ерунды, которые пишут эти милые дамы в утешение и назидание исключительно себе подобным. Ни один мужчина в мире не способен оценить хитросплетений этих романов, сложностей, которые сами себе устраивают их героини. Вот уж не ожидал от моей Кати такой розовой ваты! Я был уверен, что она не читает текстов, половина из которых состоит не из цифр. Чувствуя себя кромешным идиотом, я уселся за её стол и погрузился в чтение. Ну как погрузился — пробежал глазами несколько страничек до и несколько страничек после выделенного абзаца. «Катя, девочка моя, в каком веке ты живешь?!» Женщина из прошлого столетия, вот она кто. В целом, её ход мыслей стал мне более понятен. И как-то сразу отпустило. Никакой Зорькин и никакой другой мужчина здесь были не при чем. Дело было, как это ни смешно звучало, действительно в простых Катиных моральных ориентирах. Жить стало сразу гораздо легче и веселее. Человек, со слезами на глазах отказывающийся от своей любви ради принципов, вряд ли способен ограбить любимого. Или способен? То есть, способна? «Мне срочно нужен Малиновский!»