Моя подруга Джен

Жданов. Ромка ржал так, что едва не упал со стула. — «Джен Эйр», говоришь, — сквозь нечеловеческий гогот простонал он, — завидную же роль твоя Катюшка отвела Кире! — Простите? — Жданов, Жданов, — Малиновский покачал головой, — вот поэтому ты любитель, а я профессионал! — Только не говори мне, что ты читал эту книгу, — изумился я. — Более того, друг мой, я могу провести сравнительный анализ экранизаций 1983 и 1997 года. Знание деталей — вот что ведет к успеху, мой юный пионер-любовник. Три кита, на которых стоят женщины — это «Унесенные ветром», «Поющие в терновнике» и «Джен Эйр». Да, в молодости я любил умненьких. Но опыт научил меня тому, что из двух женщин нужно выбирать ту, у которой грудь красивее. Поэтому с учетом последних тенденций и нашего основного контингента, который ничего сложнее «Космо» в руки не брал, — Малиновский задрал нос к потолку, — я считаю своим несомненным достижением тот немаловажный факт, что я обладаю редким для мужчин знанием того, кто такой Эдвард Каллен. Это сразу возносит меня на пьедестал. Все остальные мужчины остаются так далеко ниже меня, что это уже становится неспортивным… Но, Жданов, ты же не видишь самой сути. Признаться, я почти задремал под многословное бахвальство Малины, но на этих словах насторожился. — И эта суть… — И эта суть в том, что Катюшка наша редкая по нынешним временам птичка. «Джен Эйр» это броня интеллектуалок, не побоюсь этого слова, перфекционисток, прибежище для романтических мечтательниц. Жданов, ты можешь спокойно жениться на Кире, оставив на долю влюбленной в тебя секретарши томные взгляды и печальные охи. — Вот так вот просто? — не поверил я, ожидая очередных рассуждений этого циника о том, что за Катенькой надо бдить. — А вот так вот! Я отпускаю тебя на волю! Катя, конечно, будет страдать, но в этом страдании найдет для себя утешение и, возможно, судьбу. Но запомни, Золушка, ни в коем случае не проявляй радости по поводу свадьбы с Кирой. Ты должен выглядеть несчастным… Хорошо бы тебе еще ослепнуть, — мечтательно добавил Ромка. — Ослепнуть? — переспросил я, пораженный щедростью чужой фантазии. — Но и так сойдет, — оглядев меня с ног до головы, заключил Малина, — жаль, у меня еще осталось много открыток и игрушек, — и он печально погладил огромную красную открытку с надписью «101 причина, почему я люблю тебя». — Полагаю, ты найдешь им применение. — За нас с открытками можешь не беспокоиться. Но заруби себе на носу: план меняется, Жданов. Теперь мы нуждаемся в чем-то более готическом, чем шоколадки. Образ Хитклиффа, возможно… Ты должен наглядно демонстрировать собой, что судьба разлучает вас, но в твоем сердце Катюшка будет жить вечно… И при этом не давать ей новых надежд, а значит, обид. Сейчас Катя рассталась с тобой, а не ты её бросил. Это обстоятельство должно греть её холодными и одинокими ночами… На первый взгляд, все довольно просто, — жизнерадостно заключил он. Малиновский смотрел на меня так, словно был художником, застывшим перед чистым мольбертом. — Ну тебя к черту, Ромка, — сказал я ему, — Пойдем лучше обсчитаем коллекцию. Я вышел из его кабинета под задумчивое бормотание «Может, тебе волосы отрастить»… Катя. — Милко, вот то, что ты просил. Это стразы и кружева, которые Кира привезла для свадебного платья… Оказывается, оно стояло прямо перед моим носом, а я только что заметила, поглощенная скучным спором с Милко. Это было неприятно и неизбежно — хамство Милко, его неприязнь ко мне, и каждый раз, попадая в мастерскую, я становилась еще уродливее обычного, еще несчастнее. Белое свадебное платье Киры Воропаевой. Блистательной, ослепительной, шикарной Киры, с которой Андрей не будет счастлив ни одной минуты в своей жизни. А если бы вместо Киры была другая женщина? Такая, которую Андрей по-настоящему любил бы, стало бы мне легче или еще хуже, чем сейчас? — Так, ты что еще здесь? — спросил меня Милко. — Роман Дмитриевич и Андрей Павлович ждут Ольгу Вячеславовну, — кажется, я говорила об этом уже в третий раз подряд. Но с Милко бесполезно было вступать в споры, нужно было просто передавать информацию. Мало кого в своей жизни я избегала так, как избегала Милко. Но мало кто так откровенно презирал меня. Меня, попирающую своим существованием тот мир прекрасного, в котором царил наш гений. Я была наглой выскочкой, отвратительной жабой, прыгнувшей из лужи на парчовую туфлю знатного вельможи. — Ничего. Ждут-ждут, подождут и переждут, если им нечем заняться, — раздраженно процедил Милко. Что ж, пора было переходить в наступление, иначе Андрей Павлович будет недоволен задержкой. — Хорошо, значит мы рассчитаем все сами. — Так, подожди… Сработало. Такие вещи всегда срабатывали. Возвращалась к себе, нагруженная папками с образцами. Впрочем, сейчас меня можно было нагрузить каменными глыбами — я бы даже не заметила. Потому что несла на плечах неподъемную тяжесть — отказ от Андрея. Я ведь могла побыть с ним еще немного, еще несколько недель до его свадьбы… Нет, не могла. Я все сделала правильно. Правильно. Правильно. Доказательство моей правоты свисало пышными белыми складками с манекена в мастерской Милко и ждало, когда его украсят стразами. Жданов. — Как же так, Палыч, как же так. Что же случилось? У тебя была куча женщин, ты с ними встречался, после встреч прекрасно откатывал обязательную программу с Кирой. Даже когда начал встречаться с Пушкаревой… ну все же было нормально. — До той ночи, которую я провел с Катей. Теперь все иначе. Кубик-рубик не складывался. Не складывался, хоть ты тресни. За всю жизнь я собрал его сотни раз, а в этот раз не получалось. Я вертел его так-сяк, пока ждал Катю и Ольгу Вячеславовну (уснули они там, что ли) и пока Малиновский пытался понять суть проблемы. Бесполезно, Рома. У этой проблемы нет решения. Кубик-рубик не складывается. — Не, ну ты меня пугаешь. Ты сначала без наркоза целуешься с Пушкаревой, потом не можешь заниматься любовью с собственной невестой. Ну с этим нужно что-то делать! Может быть, использовать фотографию Волочковой для встреч с Кирой… Лучшая шутка вечера! Это я ему еще не сказал, что самая лучшая шутка — это то, что меня совсем не грела мысль о том, что больше не придется целовать Катю, катать её по дешевым кабакам, терпеть её восторги… И вообще, ничего не придется. Финита ля комедия. Катя меня бросила. Смешно же, Рома, очень смешно. Но смеяться мне сейчас хотелось меньше всего. Что же случилось с нами, со мной и Катей той ночью, что до сих пор не дает покоя? И не давало покоя все каникулы. Кира злилась, говорила, что у меня такой вид, будто я все время думаю о чем-то другом. Ах, Кира, Кира. Знал бы я, что по приезде в Москву Катя Пушкарева меня бросит и даже глазом не моргнет. Я бы что? Меньше о ней думал? Раньше бы вернулся? Вздохнул с облегчением? По сути — Катя избавила меня от выбора. Существенно упростила мою жизнь. Все же хорошо, Жданов. Теперь все опять очень просто. «Но почему же не складывается кубик-рубик?» Катя. Когда я вернулась в кабинет, Роман Дмитриевич и Андрей Павлович поспешно спрятали какое-то фото, кажется, известной московской балерины. Мама не любила её, называла Зинаидой Гиппиус от Большого театра, а папе она нравилась. Выглядели друзья при этом, как школьники, нашкодившие во время урока. Возможно ли? Нет, Катюша, так и до Кириной паранойи рукой подать. — Ольга Вячеславовна ждет вас в конференц-зале, — сухо сообщила я, недовольная собой. Андрей Павлович может делать все, что ему угодно. Вчера вечером я лишила себя крохотного, призрачного права ревновать его. Что я буду делать, когда в его кабинет снова ляжет тропа из всех этих Лариных и Изотовых? По-прежнему закрывать Андрея от Киры? Быть молчаливой и преданной наперсницей в его утехах? Как нелегко было любить его раньше и как невыносимо — сейчас. Я заглянула к себе в каморку за каталогами и калькулятором, и долго без всякого смысла смотрела на пустой стол. Не будет больше открыток и шоколадок, и глупых игрушек. Нашарила в сумке разбухший роман в мягкой обложке из серии «Классика и современники» и открыла на первой попавшейся странице. Зажмурилась и ткнула пальцев в случайную строчку. «Ты, — говорила я себе, — очаровала мистера Рочестера? Ты вообразила, что можешь нравиться ему, быть чем-то для него? Брось, устыдись своей глупости! Ты радовалась весьма двусмысленным знакам внимания, которые оказывает джентльмен из знатной семьи, светский человек, тебе, неопытной девушке, своей подчиненной? Как же ты осмелилась, несчастная, смешная дурочка? Неужели даже во имя собственных интересов ты не стала умнее, ведь еще сегодня утром ты переживала заново все происходившее этой ночью? Закрой лицо свое и устыдись. Он сказал что-то лестное о твоих глазах, слепая кукла! Одумайся! Посмотри, до чего ты глупа! Ни одной женщине не следует увлекаться лестью своего господина, если он не предполагает жениться на ней. И безумна та женщина, которая позволяет тайной любви разгореться в своем сердце, ибо эта любовь, неразделенная и безвестная, должна сжечь душу, вскормившую ее; а если бы даже любовь была обнаружена и разделена, она, подобно блуждающему огоньку, заведет тебя в глубокую трясину, откуда нет выхода. Слушай же, Джен Эйр, свой приговор. Завтра ты возьмешь зеркало, поставишь его перед собою и нарисуешь карандашом свой собственный портрет, — но правдиво, не смягчая ни одного недостатка. Ты не пропустишь ни одной резкой линии, не затушуешь ни одной неправильности, и ты напишешь под этим портретом: «Портрет гувернантки — одинокой, неимущей дурнушки». «Господи. Как жаль, что я не умею рисовать!»