Моя подруга Джен

Катя. Киры не было всего несколько дней, а я уже совершенно отвыкла от неё. Отвыкла от того, что она целует и обнимает Андрея, злословит по моему поводу, совершенно не понижая голос. Словно пытается отомстить мне за свою слабость тогда, на обеде. Когда она буквально умоляла меня убедить её, что всё у них с Андреем будет хорошо. В своей каморке я закрывала уши, жалея, что у меня нет воска, чтобы оглохнуть совсем. — Пора… Пора мне свыкнуться с мыслью, что Катя есть везде, где есть ты… Голос Киры — излишне громкий, неоправданно веселый — жалил и ранил меня. На один вечер, всего на один вечер, я забыла о ней и попросила Андрея о свидании. Но, кажется, моя слабость не принесла новых бед: Андрей Павлович вел себя так, будто ни о какой встрече на подиуме мы не договаривались. Обычно себя вел. Не хватал меня за руки и не требовал моих поцелуев, не болтался без дела в моей каморке и не вздыхал, глядя на меня. Да что там — он даже ни разу не накричал на меня за весь день. И я сидела в своей каморке — тихая мышка — и слушала, как Кира язвит о том, что Андрей отправился на вечеринку к Волочковой со мной. А Жданов довольно равнодушно и немножечко раздраженно отвечал ей. «Ах если бы он сейчас выхватил сияющий меч и покарал всех тех, кто смеялся надо мной!» Но ему было все равно. — Впрочем, к Пушкаревой я тебя не ревную… — Напрасно. Пожарная тревога сотрясла здание. Из динамиков послышался радостный голос Потапкина, который явно ощущал себя в своей тарелке: — Внимание! Всем покинуть здание! Покидаем помещение по эвакуационным схемам! Жданов. — Кира, ну я не могу покинуть «ЗимаЛетто», я все-таки капитан этого корабля. А ты иди, я тебе позже позвоню. Двое хмурых мужчин в форме каких-то спецслужб и собакой заглянули в кабинет. — Всем покинуть помещение! Поступило сообщение, что в здании заложена бомба. Кира ушла, а я подмигнул ребятам, друзьям Потапкина по службе. Они махнули рукой — мол, все понятно с тобой мужик, что же мы, не люди, и даже собака, явно кобель, согласно гавкнула. Катя стояла навытяжку, прижавшись спиной к двери в свою каморку. Она очень внимательно на меня смотрела. — А вас, Екатерина Валерьевна, я попрошу остаться, — весело сказал я, подходя к окну. Сотрудники покидали здание. Сверху это было похоже на цепочку муравьев. — Вы… с ума сошли? — хрипло сказала Катя. В этом голосе не было ничего от влюбленной восторженности. — Катенька, — я изумленно оглянулся на неё, — но ведь у нас с вами свидание… — Вы и производство остановили, верно? Боже, это же такие потери! С совершенно невменяемым видом Катя ушла к себе в каморку. Я пошел следом. Она сидела за столом и ожесточенно отбивала чечетку на клавишах калькулятора. — Это же… И она пододвинула мне калькулятор, чтобы я смог сам увидеть сумму, которую потеряла компания в результате срыва рабочего дня. По правде сказать, я прекрасно бы прожил и без знания этой цифры. Я досадливо отодвинул этот агрегат. — Катюш, зато мы с вами одни во всем «ЗимаЛетто». Представляете? Огромное здание — и все наше. Ребята до утра сюда никого не пропустят. — Вы можете отпустить их гораздо раньше, — быстро сказала Катя, — не думаю, что в их ночном бдении будет прок. Я так разозлился, что едва не ушел, хлопнув дверью. Вот так бегаешь, договариваешься, деньги платишь, компанию собственную прибыли лишаешь. И что в награду? Вот этот вот холодный голос? Катя. Я была уверена, что он вот-вот уйдет, и буду я сидеть до самого утра в «ЗимаЛетто» и заливаться слезами. Все-таки я перегнула палку. Это потому, что Кира и её слова все еще душили меня. Но в последнюю секунду, уже буквально потянувшись к двери, Андрей передумал. — А я не буду на вас злиться, — объявил он, широко взмахнув руками. — Злиться? За что? — А… а и слушать я тебя тоже больше не стану, — еще один взлет его ладоней. Несколько шагов вперед. Я отодвигаюсь вместе со стулом. За спиной — полки с документами. Конечная станция. — Кать, — он уже совсем близко, так близко, что я не вижу ничего, кроме темноты его глаз. В бесконечности этих колодцев где-то далеко мерцают звезды, — пойдем со мной, Кать. Интимный шепот, глубокий бархат, отдающий синевой ночного неба. Я знаю его голос на цвет. Закрываю глаза и просто дышу, прогоняя свою любовь через легкие. Легкая шершавость подбородка — он прижимается к моему лбу, тяжелая рука покрывает голову, как платок замужней женщины. Я почти молюсь в эту минуту — Жданову. Пусть он останется так навсегда. Мы превратимся в памятник, замрамореем, зачугунеем, покроемся свинцом. И мой скелет, подобно скелету Квазимодо, рассыпется прахом, если меня разлучат со скелетом возлюбленной в моих объятиях. — Катя, вы плачете? — Простите. Я только что сравнивала вас с… Эсмеральдой! И подумала…– очередной всхлип смеха исторгается из моей груди, — что Малиновский… должно быть… Джали… козочка! Андрей вспыхивает, никак не решаясь, что же ему делать — оскорбиться или, наконец, улыбнуться тоже. Смех, как назло, никак не отвяжется, я продолжаю хихикать и ничего не могу с собой поделать. И Жданов ходит конем: он целует меня. Прямо в раскрытые от улыбки губы, в самую серединку смеха, в самое сердце, которое я не успела спрятать от него. Андрей целует меня — порывисто, быстро, раздраженно, и его руки перестают сердиться быстрее губ. Они ласкают мои скулы, волосы, шею. Губы еще не согласны так быстро забыть свои обиды, но и они тоже сдаются. Замедляются. Нетерпение и нежность приходят на смену желанию заставить меня замолчать. И мои пальцы — предатели — так крепко цепляются за лацканы ждановского пиджака, что ему приходиться нести меня вниз на руках. Жданов. Напрасно я доверил подготовку Малиновскому. Я ожидал, что будет изысканно сервированный столик или что-то такое. Но Малиновский решил устроить пикник прямо на подиуме. На клетчатом пледе — бутерброды и фрукты. Рядом лежит распахнутое и очень уютное одеяло. — Немножко софитов, Катюш? Некоторое время я щелкаю пультом, вспоминая, как здесь настраивается свет. Катя неуверенно ежится. Ей плохо здесь — в сосредоточии всех её унижений. Царство хамоватого Милко, красивых женщин и изысканных нарядов. И я обещаю себе, что сделаю все, чтобы она ощутила себя сегодня желанной. В общем-то, она уже и без того, наверное, все ощутила, потому что не ощутить такое просто невозможно… Если вы понимаете, о чем я. Я опускаю Катю на одеяло. Побеждаю пульт, оставляя рассеянный свет, бегающий по стенам звездочками и спиралями. — Вина? — Какая вина? — переспрашивает Катя. — Хотите вина, Катюш? Красное, белое… Она качает головой, слишком завороженная, слишком смущенная для слов. Я снова её целую — и она целует меня в ответ. Мягкие, такие сладкие губы, льнущий к моему языку язычок. Словно котенок. Башню срывает сразу, моментально. Ничего не вижу, не понимаю. Телефоны остались далеко. Здесь нас никто не остановит, никто не помешает. В самом эпицентре мироздания под названием «ЗимаЛетто». — Ааандрей… Не хочу знать, о чем она меня умоляет. Я занят — расстегиваю пуговки. Вот её грудь — полная, прикрытая лифчиком. Круглые плечи — я провожу по ним ладонями, наслаждаясь теплом гладкой кожи. Тихий шелест упавшей блузки. Длину юбки я укорачиваю на ощупь. Капрон под пальцами. Я все еще стою перед подиумом, в пиджаке и галстуке. Стою между Катиных ног, жадно дыша. Она не смотрит на меня, зажмурилась. Кажется, она в самом настоящем ужасе от моей настойчивости. Мне надо остановиться, но как? Как можно остановиться, когда я могу целовать её грудь и шею, и вижу, как дрожат её губы? — Пожалуйста, — сквозь грохот океана доносится до меня тихая мольба. Я прижимаю Катю к себе. Так сильно, что ей, наверное, неудобно. Успокаиваюсь. Мне больно физически и морально. Я весь настроен на Катю, и откатывать назад очень тяжело. Мы оба дышим так, словно пробежали марафон. — Почему? — спрашиваю сквозь зубы. Она плачет — моя рубашка становится влажной. — Я… я… Чуть отстраняюсь, поднимаю Катино несчастное лицо, смотрю на неё. Очки я уже с неё снял, и теперь вся она, умытая слезами, со слипшимися ресницами — на виду. — Я не буду твоей любовницей, Андрей. Катя. Мы все-таки открыли вино, и я выпила несколько бокалов залпом. Андрей набросил на меня мою блузку. Он был мрачен и сосредоточен. И не пил. — Что же вы хотите, чтобы я сделал, Катя? — спросил он. Вместо ответа я обнимаю его. Он вздыхает. Закутавшись в одеяло, лежим на подиуме. Я представляю, как по моему лицу цокают шпильки манекенщиц. Я человек-невидимка. — Я всегда буду любить тебя, — клянусь я, — всегда. Андрей целует меня, но без прежнего пыла. Это очень печальный поцелуй. — Ты можешь жить, как и прежде, — сочиняю я, — у тебя все будет хорошо. — А у тебя? — А я останусь там, где мое место. В твоей тени. — А где же мое место, Катя? — Прямо здесь. Вскакиваю на ноги. Нахально прохаживаюсь туда-сюда по подиуму, будто на самом деле имею на это право. Андрей смотрит на меня без капли насмешки или жалости. — Если ты не хочешь быть моей любовницей — то кем же хочешь? Женой? Я едва не падаю от этого слова. Приседаю на корточки рядом с Андреем. — Твоей секретаршей. Некрасивой, преданной, незаменимой. — Тебе этого достаточно? — Мне — да, — вру я прямо ему в лицо. Жданов хватает меня рукой за шею и притягивает ближе. Целует сильно и даже грубо. — А мне нет, — резко говорит он, — мне — недостаточно. — Это пройдет. — Идите к черту, Екатерина Валерьевна! Андрей. Солнце катилось вниз — и я тоже катился вниз. Мы вернулись ко мне в кабинет. Катя собиралась домой, но застыла, любуясь закатом. Я смотрел на Катерину. Мне казалось, что если я еще немного посмотрю на неё, то найду, наконец ответ на вопрос, что же мне от неё нужно. Я безумно хотел её, вот что. Хотел так сильно, как никогда и ни одну женщину в мире. Все они были взаимозаменяемы. Я хотел только секса — и получал его там, где приходилось. Катя вздохнула и повернулась ко мне. — Это наше последнее свидание, — строго сказала она, — у вас скоро свадьба, и я не хочу… — К черту свадьбу. Она хмыкнула. — Конечно. Вы отмените её сразу после Совета директоров, не так ли? Неужели вы думаете, что я поверю в это? Подобные сказки рассказывайте своим рыбкам и птичкам. — Моим рыбкам и птичкам глубоко плевать женат я или нет. Это только ты вдруг вспомнила о принципах. Не поздновато ли, Катенька? Она вздрогнула, как от пощечины. — Мне надо идти. — Всего доброго. Быстрые шаги. Хлопнула дверь. Я остался один. Достал бутылку виски. Посмотрел на неё и с силой запустил об стену. Брызнули осколки и брызги. Запахло спиртом. «Чертова Пушкарева со своими чертовыми закидонами. Как же она меня достала. Достала! Достала!» Я схватил пальто и помчался её догонять.