Моя подруга Джен

Андрей — Ну что, Андрей Павлович, — деловито спросила Катя уже на улице, — вы собираетесь идти в бар — пить виски или отправитесь в гостиничный номер — пить виски? В отличие от холодной и полной мокрого снега Москвы, в Лондоне было сухо и солнечно. На Кате был весенний беретик и весенний шарфик, глаза поблескивали за стеклами очков. Кажется, беседа с моим отцом не оставила неизгладимого следа в её тонкой душевной организации. Я раздраженно дернул плечом в ответ. — Понятно, — вздохнула Катя. — Сейчас вы жалеете о том, что вообще сюда приехали. Не переживайте так сильно, и постарайтесь не сильно налегать на успокоительные — у вас еще ужин с родителями… Кстати, вы определились: бар или гостиница? При воспоминании о нашем шикарном номере, мои мысли приняли несколько иной оборот. В конце концов, я кто? Герой, павший на поле битвы в неравном бою с титанами. И как всякому уважающему себя герою мне нужна награда. Ну или хотя бы некоторое утешение, раз уж возвращаться мне пришлось на щите. — Гостиница, — сказал я, внимательно разглядывая завиток на Катином виске. — Отлично, — обрадовалась она так откровенно, что мне на грудь словно кипятка плеснули. — Закиньте туда документы, пожалуйста. И она передала мне свой портфель. — Документы? Катя? — Андрей Палыч? Катя Андрей какое-то время внимательно смотрел на меня сначала сквозь очки, потом он их снял, а потом снова надел. — Почему у меня вот только что сложилось впечатление, — грозно начал он, — что вы собираетесь меня… мягко говоря… кинуть. Бросить, Катя. Грудью на ржавые гвозди! — Да нет же, — ответила я терпеливо, — я в музей собираюсь. У него стало такое выражение лица, словно он впервые в жизни слышал это слово и теперь судорожно соображал, чтобы оно означало. — Верно я понимаю, — начал Андрей Палыч снова, и его голос мог бы составить конкуренцию грому небесному, — что вы впервые в Лондоне? — Не совсем. Мы приезжали сюда с экскурсией, когда я стажировалась в Германии, и кроме сити я ничего не видела. — Вот как, — сказал Андрей и поудобнее запихнул портфель себе подмышку, — и куда же вы собрались? — Я планировала начать с Тауэра… — Чур с вами, Катя! Накаркаете еще… Он обнял меня за плечи и повел по улице. — А потом? Трафальгарская площадь? Букингемский дворец? Вестминстерское аббатство? — Столько я не успею, — прикинула я, — иначе опоздаю в театр. — В театр, — Жданов закашлялся. — На «Дом, где разбиваются сердца», Андрей Павлович. — А этот спектакль, Катюша, я каждый день смотрю. Как прихожу на работу, так сразу и смотрю. У меня целый сериал, Катя. Догадайтесь, кто в нем солирует? — Я вас не понимаю, — я остановилась и попыталась вырвать у него свой портфель. Жданов вцепился в него, как в последнюю надежду. — Вы не понимаете, Катенька? — процедил он, держась за портфель. — Вы не понимаете, что мне хотелось побыть с вами… наедине… что вечером я планировал вас взять с собой на ужин… к маме… — Ну что вы, Андрей Палыч, — пропыхтела я в ответ, — на семейные ужины с секретаршами не ходят… — Вы совсем ничего не понимаете? Я отпустила портфель, и от неожиданности Андрей покачнулся. — Нет, это вы не понимаете, — сказала я, сдувая прядь волос с лица. — Поэтому давайте всё так и оставим: вам — виски, а мне — музей. — А можно наоборот? Можно, но деньги вперед! Андрей неожиданно успокоился. — Черт с вами, с вашим Тауэром и Букингемским дворцом, — сказал он утомленно, — только давайте сначала съедим что-нибудь, что ли. А то я укушу вас. — Перестаньте так сильно страдать, — посоветовала я ему и подхватила его под руку. — В конце концов, напиться вы и в самолете можете. А Лондон… Я конечно, понимаю, что вы часто тут бываете… — Забавно, но на экскурсиях я, кажется, был еще студентом, — Андрей накрыл мою руку на своем локте ладонью. — А так все больше рестораны всякие да магазины… Я когда на новогодние каникулы здесь был, мне казалось — премерзкий городишка, этот ваш Лондон. А сейчас, смотрите, солнышко, и вроде уже ничего. Вспомнив про новогодние каникулы, и про то, как я в Москве страдала без него и читала «Джен Эйр», мне было плохо и хорошо одновременно, я вдруг поднялась на цыпочки и чмокнула Андрея в щеку. — Это мне за что? — спросил он, улыбнувшись. — За новогодние каникулы, — ответила я. Он посмотрел на меня удивленно, но спрашивать не решился. Андрей Я все еще не оставлял попыток уговорить Катерину отправиться вечером к моим родителям. Ну что она еще придумала? Бросить её одну, в чужом городе… Маме я тоже отказать никак не мог. — Никогда даже представить не мог, сколько бед для меня таится в английской литературе! Она посмотрела на меня лукаво и только улыбнулась. Кажется, я миллион лет не ходил столько пешком, мои ноги гудели. Голова тоже. Мы пили кофе, сидя на скамейке в парке. — Почему именно «Дом, где разбиваются сердца», Катя? Вы так любите Бернарда Шоу? — Да нет же, — с прежним лукавством ответила Катя. Её глаза вспыхнули странными огоньками, которых я прежде никогда не видел. — Я так люблю сказочников… Марк Дарнли, помните? Он говорил, что его нашли в саду, в сундуке. И что он спас тигра на королевской охоте и участвовал в трех революциях… А Элли во всё это верила, потому что… Она говорила о чем-то очень важном сейчас, и я вдруг почувствовал, что волнуюсь — волнуюсь как мальчишка, и от этого волнения ничегошеньки не понимаю. Катя поставила свой кофе на скамейку и повернулась ко мне. Прикрыла глаза и сказала нараспев, цитируя наизусть: – И тогда время бежит быстро. Вечером не томишься от скуки и не ждешь, когда можно лечь спать, не думаешь о том, что вот будешь вертеться без сна или приснится что-нибудь неприятное. Вся жизнь преображается. Уж не мечтаешь почитать какую-нибудь интересную книгу, жизнь кажется интересней всякой книги. И никаких желаний, только чтобы остаться одной и ни с кем не разговаривать. Сидеть одной и просто думать об этом. Это просто, чтобы было о чем помечтать, чтобы жить было интереснее и радостнее. — Катя! — Вы понимаете теперь? — спросила она, и её голос стал ниже, в нем прорезалась томительная хрипотца, которая всегда отзывалась во мне покорной внутренней дрожью. — Иди сюда, — позвал я, и она с готовностью нырнула в мои объятия, мелко подрагивая, будто от слез. Катя Когда я вышла из театра — притихшая, присмиревшая, Андрей уже ждал меня снаружи, и неясный свет фонарей серебрил его черное пальто. Я прошла к нему сквозь всю площадь, торжественно неся в себе всё то важное, что поселилось во мне во время спектакля. — За время ужина ни один Жданов не пострадал? — спросила я с улыбкой, но Андрей, внимательно вглядывающийся в мое лицо, пропустил этот вопрос мимо. Он обхватил меня своей лапищей за шею, притянул ближе и горячо, медленно поцеловал. От этого поцелуя льдинки, которые кололи мою грудь изнутри, стали таять. — Ты что-то решила, да? — спросил он, обнимая меня. — Да, — ответила я. — Ты будешь со мной? — Да, — прошептала я и заплакала. От того, как хрупок этот мир, в который в каждую минуту могу ворваться новые беды. От того, насколько слабая я — без всякой силы воли, без гордости, без принципов. — Не плачь, — попросил он. — Я больше не заставлю тебя врать. Обещаю. Я вскинула к нему голову, разглядывая его мрачное, хмурое лицо, сведенные брови, складки губ. — А-ан-дрей? Он наклонился и снова поцеловал меня — легко и спокойно. — Хватит тебе мечтать, — сказал он раздраженный и сердитый, — это черт знает что такое! Пойдем отсюда, холодно. — Почему ты сердишься на меня? — спросила я его уже в такси. Он откинулся назад, прикрыл глаза. У него было усталое, осунувшееся лицо. — Я сержусь, — ответил он, — но не на тебя. Я сержусь от того, что мне придется покинуть пост президента и начать всё сначала. И я даже не знаю, как всё обойдется на этом совете директоров. И мама с папой поругались, потому что мама требовала, чтобы отец защитил меня. Но вместе с этим… Кать, я вдруг понял, когда они ругались. Я вдруг все понял. — Ты свободен, — сказала я, нашла его руку и сжала её. Он поднял её и приложил к своей щеке. — Я могу делать, всё, что захочу, — сказал Жданов и улыбнулся. — Мне больше нечего терять, Катя. Я абсолютно, совершенно, стопроцентно свободен.