Моя подруга Джен

Андрей. Когда мы вошли в гостиницу, в центре холла на диване сидела Кира и яростно листала журналы. Катя, которая шла на шаг впереди меня, остановилась. — Кирюша! — закричал я, ощущая едкую, шипучую, как игристое вино, злость. Кира повернула голову, и на её лице вспыхнула беспощадная улыбка. — Добрый вечер, — воскликнула она, пружинисто вставая. Подошла к нам, миновала Катю, словно та была валуном на дороге и остановилась вплотную передо мной. — Ну привет, — воскликнула Кира, — соскучился по мне, дорогой? — Очень, — сквозь зубы подтвердил я. — А мне позвонила Маргарита, — звонко воскликнула Кира, отодвигая застывшую Катю плечом. — Она волнуется — почему Андрюша приехал без своей невесты? Как такое может быть? — Катя, идите в номер, — сказал я громко. — Катя! Она вздрогнула и отмерла. — Здравствуйте, Кира Юрьевна, — тихо произнесла Катя. — Я… Я, наверное, пойду. — Ступай и не греши, — легко отмахнулась от неё Кира и пристально посмотрела мне в глаза. — Андрюша, пойдем к тебе. Катя, которая сделала несколько шагов вперед, в испуге оглянулась. И только увидев её округлившиеся глаза, я понял, что у нас с ней один номер на двоих. И по выражению Катиного лица стало понятно, что она прямо сейчас судорожно соображает, как именно станет меня прикрывать. Тяжелая волна всех чувств на свете — нежности к Катиному героизму, злости на Киру, неловкости за эту дурацкую ситуацию — накрыла меня с головой. Совсем недавно я ощущал себя свободным и бедным, а сейчас снова пытался остаться в привычных рамках. Так рабы отчаянно цепляются за свои оковы. Кирин голос на совете директоров и без того был потерян безвозвратно — отец ведь точно дал мне знать, что не станет прикрывать меня перед акционерами. Но я все равно стоял перед ней и придумывал себе оправдания. — Кирюш, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — давай мы снимем тебе отдельный номер и там поговорим спокойно. — Почему мы не можем поговорить у тебя? — спросила Кира. Катя за её спиной замахала руками и стала показывать, что она слиняет воооон в ту дверь, ничего такого. — Потому что мы с Катериной Валерьевной остановились в одном номере, — быстро произнес я и едва удержался от того, чтобы сделать шаг назад. Глаза у обеих женщин стали совершенно одинаковыми — квадратными. — Номеров не было, да? — жизнерадостно уточнила Кира, и вдруг словно рябь прошла по её лицу. Так дождь смывает с асфальта рисунок мелом. В одну секунду вся неестественная улыбчивость исчезла. А появились усталость и грусть. — Ладно, ребята, — без всякого выражения произнесла Кира. — Хватит этой комедии. Давайте поговорим, где вам угодно. Катя. По темному стеклу струился дождь. Пальцы грела горячая чашка кофе. Это был такой бесконечно-длинный день и, судя по всему, он вовсе не собирался заканчиваться. Я так устала — перелет, разговор с Павлом Олеговичем, прогулки по Лондону, театр, самое непростое решение в моей жизни, которое я приняла, там, в темном зрительном зале, и, наконец, Кира. Но эта усталость в то же время была сейчас лучшей подругой и защитой, потому что сквозь неё не долетали до сердца отравленные стрелы Кириных упреков. — Я ведь чувствовала, понимала, что всё не так, — говорила она, бессмысленно вертя в руках пустую чашку. Она выпила свой чай — горячий, наверное — залпом. — После новогодних каникул, Андрюш. Ты был таким далеким, таким отстраненным. Всё это время я внимательно наблюдала за тобой, но возле тебя не было ни одной другой женщины… Ни одной, кроме Кати. Андрей слушал молча. Его глаза были матовыми. — Сегодня мне позвонила Маргарита и сказала, что ты, Андрюша, в беде. Она даже отругала меня, мол почему в такой сложной ситуации рядом с тобой не я, а невзрачная секретарша. Сказала, что поддерживать своих мужчин — такова женская доля. И я прилетела для того, чтобы обсудить с тобой ситуацию в компании и сказать, что несмотря ни на что, я все равно выйду за тебя замуж. В самолете я думала и думала, и придумала, что твоя отстраненность связана именно с проблемами, а вовсе не с другой женщиной. Я думала, что приду к тебе и скажу, что принимаю тебя, такого виноватого. Так значит, ваши махинации вас с Пушкаревой так сплотили? Соучастники преступления? Каково это, Катя, привязывать к себе мужчину, играя на его чувстве вины — перед родителями, перед компанией? — Ужасно, — сказала я, все еще защищенная своей усталостью. — Я так рада, что Андрей Павлович рассказал отцу про «НикаМоду». Кира Юрьевна, — во мне вдруг проснулась какая-то решительность и даже бойцовский дух. — Я действительно рада, что теперь все про всё знают. Я думаю, что вам нужно обсудить ситуацию с Андреем Павловичем без посторонних. А я пойду спать. Произнося эти слова, я смотрела прямо в лицо Андрея. Мне было интересно, куда его сейчас заведут все его душевные метания. Жданов сиял для меня так ярко, что я слепла от этого света. Ничего не видела. Всё понимала. Готова была обожать каждый его недостаток. Но сейчас, в этот чертов день, когда на меня свалилось всё в кучу, все беды мира пали мне на плечи, а под ногами разверзлась пропасть, я хотела знать, есть ли хоть крошечный шанс выбраться из этой пропасти по имени «Андрей Жданов» живьем. Веревочная лестница, хлипкий мостик, спасательная шлюпка. Андрей сказал: — Хорошо, Катя. Идите. Я смотрела и смотрела на него, и видела в непроницаемой матовости его глаз, что он все еще — отчаянный игрок — продолжает крутить рулетку. Он все еще ищет варианты, как остаться у руля компании. Он все еще надеется перетянуть на свою сторону отца — мощное орудие по имени «Маргарита» — и Киру — мощное орудие по имени «любовь». И подобно Джен, которая стояла в церкви в подвенечном платье, и слова мистера Мейсона падали на неё приговором, подобно Джен, которая смотрела на безумную жену Рочестера и все понимала, и прощала, и продолжала любить — подобно Джен я прямо сейчас делала свой выбор. Потому что Жданов свой уже сделал. «Та Джен Эйр, которая с надеждой смотрела в будущее, Джен Эйр — почти жена, стала опять одинокой, замкнутой девушкой. Жизнь, предстоявшая ей, была бледна, будущее уныло. Среди лета грянул рождественский мороз, белая декабрьская метель пронеслась над июльскими полями, мороз сковал зрелые яблоки, ледяные ветры сорвали расцветающие розы, на полях и лугах лежал белый саван, поляны, еще вчера покрытые цветами, сегодня были засыпаны глубоким снегом, и леса, которые еще двенадцать часов назад благоухали, как тропические рощи, теперь стояли пустынные, одичалые, заснеженные, как леса Норвегии зимой. Все мои надежды погибли, они убиты по воле коварного рока, как были убиты в одну ночь все первенцы в Египте. Я вспомнила свои заветные мечты, которые вчера еще цвели и сверкали. Они лежали, как мертвые тела, недвижные, поблекшие, бескровные, уже неспособные ожить. Я оглянулась на мою любовь: это чувство, которое принадлежало мистеру Рочестеру, которое он взрастил, замерзало в моем сердце, как больное дитя в холодной колыбели. Тоска и тревога овладели мной. Моя любовь не могла устремиться в объятия мистера Рочестера, не могла согреться на его груди. О, никогда не вернет он этого чувства, ибо вера обманута, надежда растоптана…» Андрей. Светало очень медленно — так медленно, что мне хотелось выскочить из кровати и пнуть неторопливое солнце, чтобы оно поднималось быстрее. Мне нужно было в Москву. Ту самую, в которую глубокой ночью улетела смертельно обиженная Катя. Я остался в Лондоне. С Кирой. Если Кира будет за меня, то вдвоем с мамой они справятся с папой. Если Кира будет за меня, то она сможет остановить Сашку. Кира — хрупкая соломинка, за которую я так отчаянно цеплялся. Всё мое будущее, вся моя жизнь сейчас зависели от неё. Но почему же мне казалось, что и моя жизнь, и мое будущее улетели ночным рейсом в Москву? Тихо, чтобы не разбудить спящую Киру (то есть полный неконтакт), я вышел в ванную комнату. В Москве было раннее воскресное утро, но Федор переживет. — Встреть Пушкареву в аэропорту. Скорее всего она прилетит через два часа… Да, Федор, купи цветов. Я не знаю, каких, красивых. Но не розы. Шипами можно и об морду. — Накосячили, Андрей Палыч? — громко зевая, спросил Федор. — Не то слово. — Пушкареву цветами не пронять, — сказал он задумчиво. — Она у нас девушка масштабная. Катя. В самолете я немного поспала, и мои мысли стали более связными. Ну в самом деле, чего еще я могла ожидать? Признание Павлу Олеговичу — уже само по себе событие для такого человека, как Андрей. Не больше одного подвига в неделю. Мне даже стало смешно — и от его трусости, и от моей наивности, и от упрямства Киры. Клокотавшая во мне ярость искала выхода, и если бы прямо сейчас мне подвернулась парочка высоких гор, я бы, несомненно, сокрушила их голыми руками. Ну что же, Андрей Павлович, хотите «Зималетто», Киру и меня одновременно? Посмотрим, что из этого вы сможете заполучить. В зоне встречающих меня ждал Федор. За его спиной стоял военный духовой оркестр. При полном параде. Не успела я сделать и шагу, как грянуло: Зелёною весной Под старою сосной, С любимою Андрюша прощается. Кольчугою звенит И нежно говорит, Не плачь, не плачь, Катюша-красавица. Обомлев от изумления, я остановилась, как вкопанная. Суровое секьюрити аэропорта окружило оркестр по периметру, но исполнять песню не мешало. Люди оглядывались. А оркестр знай себе продолжал: Катюша, молчит и слёзы льёт, От грусти болит душа её. Кап-кап-кап из ясных глаз Катюши, Капают слёзы на копьё. — А что, повеселее песни не нашлось? — изумленная, спросила я сама себя. Федор выволок откуда-то огромный букет и теперь махал им из стороны в сторону, как сигнальными флагами. Оркестр меж тем гнул свое: Студёною зимой Опять же под сосной, С любимою Андрюша встречается. Кольчугой вновь звенит И нежно говорит: Вернулся я к тебе, раскрасавица. Кто-то толкнул меня под руку, и я поняла, что стою очень неудобно и всем мешаю. Пришлось плестись к Федору, хотя очень хотелось сделать вид, что знать не знаю этого сумасшедшего. Но Федька-то был как раз ни в чем не виноват. Оркестр настаивал: Катюша, от счастья слёзы льёт, Как гусли душа её поёт. Кап-кап-кап из ясных глаз Катюши, Капают слёзы на копьё. Покидали аэропорт мы под бодрое: Катюша! Мой компас земной…