Моя подруга Джен

Андрей. — А здорово она тебя приложила, — жизнерадостно заметил Малиновский, который никак не мог перестать ржать. — Но, Палыч, ты мозг! Одним ударом вывел из строя и Катю, и Киру! — Заткнись. — Это, дорогой мой друг и президент, ты должен был сказать себе… раньше. Ну надо же! Но ты видел, какое лицо было у Киры, твоей законной между прочим невесты, когда ты на её глазах сделал предложение другой женщине? Тебе крупно повезло, Жданов, что твои дамы из тебя антрекот не сделали. А могли бы пинать ногами. — Заткнись. — Андрюша, ну что за мрачный у тебя вид! А я хочу сказать, что перед нами с тобой открываются головокружительные перспективы. У нас с тобой жизнь с чистого листа началась! Повяжем узелки на посохи, да и начнем скитаться по миру, бедные и свободные! Пойдем за солнцем следооом, хоть этот путь неведоом… — Хватит! Говорить было больно — щека горела огнем. Малиновский, конечно, из бара притащил лед и виски, и теперь напивался, пока я остужал свой будущий синяк. Кате бы в боксеры пойти — цены бы ей не было. — А может нам построить плот и плыть себе по реке, как Гекльберри Финн… — Зимой. По реке. Плыть. Это ты здорово, Малина, придумал. — Нет, ну мне просто интересно — что ты собираешься делать дальше? Я предлагаю уйти в загул. Позвоним Синицкому, он организует тебе и цыган, и медведей, и джакузи с шампанским. И — чисто для разнообразия — красивых и не ревнивых цыганочек. А «Зималетто»… да и черт с ним. Было и сплыло. Мы с тобой ушли в утиль, Андрюша. Его последние слова напомнили мне про Дениса и его исповедь. Я ведь знал про Катино прошлое! Я ведь все знал! Рассказ этой мрази всё время стоял у меня где-то в горле, и я ненавидел и этого подонка, и то, как он поступил с моей Катькой. Я ведь ни на секунду об этом не забывал! Как я мог сделать с ней такое снова? Мне действительно казалось, что я придумал хорошо. Женившись на Кате, я бы избавился от Киры, но не это главное. Женившись на Кате, я бы получил Катю — в вечное свое пользование, и никуда бы она от меня не делась. Если бы мы поженились, она бы перестала говорить мне «хватит» и «остановись» — слова, ставшие моими ночными кошмарами. Это же было так очевидно. Я же столько раз говорил ей, что хочу с нею быть. Почему же она поняла все буквально? Малиновский продолжал что-то говорить, но я уже перестал его слушать. Бездна открылась передо мной, и я глядел в её бушующие потоки. Я действительно хотел жениться на Кате Пушкаревой. Навсегда жениться. До самой смерти. После Катиной оплеухи все вдруг стало простым и понятным. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и яркий свет залил темную комнату. Как это я раньше до этого не додумался? — Жданыч, ты куда? — услышал я голос Малиновского и понял, что уже нахожусь возле двери. Меня не было в своем кабинете около часа, но за это время он изменился. Исчезли кружевные салфетки. Исчезли бархатные портьеры и тюлевые занавески. Исчезли фикусы и кактусы, а также пышнотелая красотка с виноградом. Катина каморка за чистым стеклом выглядела строго и сердито, и Кати в ней не было. Наверное, она ушла обедать. На моем столе, непривычно голом и пустом, лежал листок бумаги. Я вовсе не собирался его читать, потому что и без того знал, что это. Катя написала заявление по собственному желанию. Катя. Я плакала и не могла остановиться. Плакала, когда ела салат и когда ела курицу тоже плакала. Притихший женсовет плакать мне совсем не мешал — девчонки смогли сложить дважды два. Наш со Ждановым вчерашний забег на офисном кресле и яростную Киру сегодня. Они думали, что я стала одной из бесчисленных любовниц Андрея, и по сути были правы. Ею я и была. Кира же — настоящая владелица Жданова — имела все права рвать и метать. Женсовет видел слезы многих ждановских любовниц, и мои их не удивляли тоже. Я перестала плакать только за десертом, а потом, на улице, долго стояла, ловя губами снежинки. Надо было заново собрать себя по кусочкам и продолжать жить. Мне казалось, что хуже, чем Жданов поступил со мной в Лондоне, он уже поступить не мог. Но, кажется, моему шефу еще было куда падать. Как можно любить человека, который раз за разом так больно ранит тебя? Я позвонила Павлу Олеговичу и попросила встретиться со мной немедленно. Андрей. Катя вернулась с обеда гораздо позже, чем полагалось. Вошла, не глядя на меня, прошла сразу в свою каморку, но там теперь нельзя было спрятаться. Я видел, как она стянула с себя пальто, пристроила его на вешалку, постояла задумчиво, а потом села на свое рабочее место. У неё было бледное и решительное лицо, такое, что мне стало страшно даже смотреть на Катю, не то что разговаривать с нею. Но и оставаться в этой звенящей тишине дальше тоже не было сил. — Катя, нам надо поговорить, — сказал я, заходя внутрь её аквариума. Катя нисколько не удивилась. — Да, Андрей Павлович, нам нужно поговорить, — сухо согласилась она. — Катя, ты все не так поняла, — слова, которые я говорил, были квадратными и треугольными, и их края больно резали мне горло. Мне хотелось, чтобы моя речь текла плавно, как ручей, но звуки падали каменными глыбами на Катины плечи. — Я действительно хочу жениться на тебе. Я люблю тебя, Катя. — Я написала доверенность на «Никамоду» на Александра Воропаева, — без всякого выражения ответила она. — Да и черт с ней, с этой «Никамодой». Прямо сейчас это действительно было неважно. Возможно, позже меня догонят все мои потери, но не сейчас. Сейчас мне нужна была моя Катя, которая однажды пообещала всегда любить меня. — Катя, я устал и от «Зималетто», и от «Никамоды». И от акционеров этой компании. Я не могу даже думать про всё это больше. Я просто хочу… Впрочем, ты знаешь, чего я хочу. — Я всё время думала, как это так получилось, что ты начал ухаживать за мной, — перебила меня Катя. Она встала, опираясь на спинку стула. Я увидел, что у неё не осталось сил — совсем. Вот-вот она упадет в обморок. — Ты навалился на меня со своими чувствами без всякого объявления войны, Андрей. Я… я была влюблена в тебя, я верила тебе, но всегда, слышишь, всегда не понимала, почему ты так неожиданно… как это сказать? Так неожиданно воспылал ко мне любовью… Я нехорошо себя чувствую, прости. Мне надо домой. Катя действительно слегка покачнулась, и я бросился к ней, ощущая, как она оседает в моих руках. Всё, что она говорила, убивало её, и я ничего не мог с этим сделать. Только подхватил её на руки, прижал к себе, ощущая, что Катю трясет от рыданий, которые никак не могли вырваться на волю. — Я люблю тебя, слышишь? — только и повторял я, не зная, что еще можно сделать. — Я отвезу тебя домой… — Это всё… Твоя любовь… Она появилась только после «Никамоды». До этого никакой любви не было, — пробормотала она, опуская голову мне на плечо. Не из-за нежности, а от слабости. Я отнес её к дивану и уложил на него. Налил трясущимися руками воды, больше пролил на пол, чем в стакан. Приподнял Кате голову, помогая выпить. — Я люблю тебя, — снова повторил я, ощущая жгучую беспомощность, которая раздирала мою грудь. — Катя, сегодня я сказал глупость… И в Лондоне я был тупицей, ослом. Мне надо было увезти тебя с собой, куда-нибудь на край света, и никогда не отпускать тебя. Но я решил, что ты подождешь еще немного. Совсем чуть-чуть поймешь меня еще раз. Кать, мы начнем всё сначала, я тебе обещаю. С чистого листа. Без «Никамоды» и «Зималетто». Она повернула ко мне голову — и я увидел, как едва заметная улыбка появилась на её бледных губах. — Тебя не будет без «Зималетто», — прошептала она, закрывая глаза, — это часть тебя. Андрей, я же не убийца, чтобы уничтожать часть тебя… — Тшш, — я погладил её по волосам, покрывая её лицо короткими поцелуями. — Отдыхай, мы поговорим позже. И ни о чем не беспокойся, всё теперь будет хорошо. Я буду только с тобой. Всегда. Слышишь? Но Катя уже заснула беспокойным, похожим на беспамятство, сном. Я накрыл её своим пиджаком и сел на пол, возле неё. Допрыгался, Жданов? Доигрался? Было так тошно, что впору было идти вешаться. Спустя какое-то время позвонил отец. — Сегодня я виделся с твоей Пушкаревой, — сходу сообщил он. — Я знаю, — безразлично отозвался я. Катя что-то говорила про доверенность на Воропаева. — Андрей, теперь я понимаю, почему ты так трясешься из-за этой женщины, — мне показалось, что в голосе отца я услышал… одобрение? У папы не было ни одной причины меня одобрять. — Екатерина Валерьевна дала ясно мне понять, что не намерена передавать управление компанией в другие руки, — сказал отец. — Она была очень убедительна, когда объясняла мне, почему мы все должны в тебя верить. Такая преданность, Андрей, она очень дорого стоит… Ты ведь понимаешь? — Начинаю понимать… — огорошенно пробормотал я, оглушенный такими новостями. — Я услышал достаточно, чтобы понять, почему ты отдал «Зималетто» именно Екатерине Валерьевне. Она действительно верный союзник… А теперь расскажи мне, как дела с показом. — Я позже тебе перезвоню, — ответил я, отключая телефон. Что-теплое коснулось моей щеки, и, повернув голову, я увидел, что Катя открыла глаза. — Что это? — слабо произнесла она, глядя на свои пальцы. — Слезы?..