Моя подруга Джен

Катя. Кажется, я уснула — совершенно некстати, прямо посредине нашей с Андреем ссоры. Просто накатила страшная слабость, и я решила на минуту прикрыть глаза. А когда проснулась — за окном уже сгустились ранние московские сумерки, в кабинете Андрея было тихо, а из моей каморки лился тусклый свет настольной лампы. Откинув голову назад, Жданов сидел на полу возле меня как сторожевой пес. Он был без очков, и мне показалось, что что-то блеснуло на его щеке. Я протянула руку и коснулась Андрея. — Что это? Слезы? Андрей повернул голову, молча и внимательно глядя на меня. У него был странный, пристально-изучающий взгляд, словно он впервые со мной повстречался, а до этого никакой Кати Пушкаревой и не знал вовсе. — Как ты? — спросил он, после такого долго молчания, что я опять едва не уснула. — Лучше? Я отвезу тебя домой. У меня не было сил спорить с ним, а тем более — самой садиться за руль, поэтому я молча позволила ему завернуть меня в пальто, замотать на мне шарф, едва заметно подрагивая от дежавю — вчера он тоже меня одевал. — Кира Юрьевна?.. — неловко спросила я, когда мы выехали на кольцо. Мне казалось, что в этот момент Андрей был достаточно занят дорогой, чтобы посмотреть на меня. Спрашивать про Киру было неловко. А не спрашивать — трудно. — Не заходила и не звонила, — вежливо отозвался он. — Вам надо объяснить ей, что вы так пошутили… Что это ничего такого. — Кать, перестань, — спокойно перебил меня Андрей. — Я же тебе всё уже сказал — не будет больше никакой Киры. — А я вам сказала, что нисколько тебе не верю. — Кать, ты посиди пока в машине, мне надо купить торт. Книжку вон почитай. В бардачке лежит «Джен Эйр». — Торт? Зачем? — И цветы. Андрей мстительно достал ключ из замка зажигания и ушел в супермаркет, закрыв меня в машине. А вернулся, нагруженный пакетами и свертками, из которых выглядывали то горлышко бутылки шампанского, то хвостик ананаса, то макушка букета. Сомнений быть не могло: Жданов ехал свататься. Андрей. — Андрей Палыч, вы переутомились, — сказала Катя. — У вас был сложный день. Такое бывает, завтра пройдет. Это просто стресс. — Да нет у меня никакого стресса, — соврал я и завел двигатель. Катя вцепилась в мой локоть. — Я пошутила, — сказала она. — Я не отдала «Никамоду» Воропаеву. — Правда? — Правда. Вы все еще президент «Зималетто». — Отличные новости, Катенька. — Поэтому не надо больше ничего делать! Не надо цветов и тортов, и вообще ничего. Высадите меня у подъезда и езжайте домой. — Я просто хочу выпить с Валерием Сергеевичем. Катя сердито отодвинулась, поправила съехавшую набок шапку. Отвернулась. Замолчала. «Делайте, что хотите, но я вовсе не собираюсь вас прощать, » — вот что она пыталась мне сказать. День был очень длинным, и большую его часть я был занят тем, что грыз себя изнутри. Сейчас мне нужно было сделать хоть что-то, чтобы стало лучше. Я собирался напиться с Катиным отцом и рассказать ему, какая у него замечательная во всех отношениях получилась дочь. Сегодня я мог бы долго об этом рассказывать, но только не сложилось. Потому что когда мы зашли в квартиру Пушкаревых, то увидели Киру. Киру Воропаеву, мою невесту. Она стояла посредине коридора, а Катины родители смотрели на неё (а потом и на нас) с каким-то ужасом. — Что?.. — начала Катя и остановилась, не доразмотав на себе шарфа. Я пристроил пакеты с покупками на пол возле вешалки и шагнул вперед. Наверное, надо было разуться, и я зачем-то стоял и думал о тапочках, а вовсе не о том, что Кира делает в этой квартире. — Катя, — спросил Валерий Сергеевич, и она вздрогнула от яростного холода этого голоса, — скажи мне… Кира… простите… — Юрьевна, — подсказал я. — То, что рассказала мне Кира Юрьевна… Это всё правда? Я не мог заставить себя продолжать смотреть на Катьку — у неё было потрясенное, напуганное, виноватое лицо. — Кира, что это значит? — спросил я. Она замотала головой, не зная, как мне ответить. Она не выглядела сейчас торжествующей или удовлетворенной, а только глубоко несчастной. — Ты, главное, не нервничай, — приговаривала Елена Санна, поглаживая мужа по плечу. — Катя, это правда, что ты… крутишь роман с почти женатым мужчиной? — с глубоким презрением спросил Валерий Сергеевич. Катя молчала, и я все еще не мог осмелиться взглянуть на неё. — Валерий Сергеевич… — начал я, но ему сейчас было плевать на меня. Его интересовала только собственная дочь. — Это правда, что ты создала липовую контору, которая вот-вот поглотит «Зималетто» и теперь шантажируешь акционеров? — Господи… — прошептала Елена Санна, и её губы задрожали. — Отец, ну что ты такое говоришь! Разве наша Катюша… — Подожди, мать. Вот пусть наша Катя и скажет, что всё это неправда. Стало так тихо, что я услышал, как внизу, на улице, орала чья-то сигналка. На кухне негромко бормотал телевизор. Катя молчала. — Я объясню, — попытался я снова, — Катя тут совершенно ни при чем… — Вон, — сказал Валерий Сергеевич негромко. Он дышал со свистом, а над губой у него выступил пот. — Валера, — ахнула Елена Санна. — Валерий Сергеевич, я сейчас уйду, но сначала мне бы хотелось вам всё объяснить, — произнес я как можно тверже. — Вон, — повторил Пушкарев, и я понял, что он говорит не со мной. Он прогоняет из дома Катю. Катя. Я плохо помню тот вечер — в памяти отложились только блестящие бисеринки над верхней губой папы и его негромкое «вон». Андрей что-то пытался объяснить, что-то говорила мама, но я ничего этого не слышала и не понимала. Потому что никогда в своей жизни я не думала, что увижу своего папу таким. Моего любящего, веселого, строгого папу — таким разочарованным во мне, таким раненным мною. Если бы я сказала, что всё это неправда, он бы ни за что не поверил никаким кирам, но я молчала, и в этом молчании он нашел для себя все ответы. Уже на лестничной площадке, когда мама выскочила вслед за нами, я услышала слова Андрея: — Вы не волнуйтесь, Елена Санна, с Катей всё будет в порядке. И услышала слова мамы: — Кать, ты не волнуйся. Я позабочусь об отце. Он отойдет… В машине Андрея мы долго сидели молча, глядя на то, как дворники протирают сухое стекло. — Прости, — сказал Андрей. — Помнишь, — спросила я его, — я тебе однажды сказала — «за все надо платить»? А ты разозлился. «Кому платить, за что платить», — ответил ты, — «Катя, что за бред вы несете». — Прости, — повторил Андрей и тронулся с места. Наверное, зря я так бездарно сегодня выплакала все слезы в «Ромашке». Сейчас бы они мне очень пригодились. Но в горле стоял сухой ком. — Приехали, — сказал Андрей и вышел из машины. Пока я соображала, куда мы приехали и зачем, он обошел автомобиль и открыл дверь с моей стороны. — Пойдем, — настойчиво сказал Жданов. — Давай, Кать, соберись. Скоро мы будем дома. — У меня теперь нет никакого дома, — напомнила я ему, и голос у меня задрожал. — Ну конечно есть, — отозвался Андрей. — А Валерий Сергеевич… Кать, он простит тебя. Он очень тебя любит. Вслед за Андреем мы прошли в просторную парадную, где аккуратная старушка вязала носок. — Это Катя, — сказал Андрей, — она будет здесь жить. Старушка кивнула, сверля меня любопытными глазами-пуговками из-за очков. Я была слишком расстроена, чтобы смущаться. Кивнула в ответ и шагнула вслед за Андреем в просторный лифт. — У меня большая зарплата, — сказала я, — и еще мой начальник любит выписывать мне премии. Поэтому я могу снять квартиру. — Не придумывай, — рассеянно отозвался Жданов, звеня ключами. Жданов. Катя вошла в мою квартиру и остановилась сразу на пороге, даже не глянув по сторонам. Не мелькнуло и проблеска любопытства — она просто была очень расстроена. И сейчас она застыла — потому что я перестал её заставлять что-то делать и куда-то идти. В своем нынешнем состоянии Катя замирала, как кукла с нулевой зарядкой, и мне нужно было снова и снова поворачивать ключик. — Давай свое пальто. Молодец. Садись. Катя послушно опустилась на пуфик, и я, присев на корточки, стянул с неё ботинки. Несмотря на то, что в машине работала печка, она казалась замерзшей, и я пошел в ванную, чтобы набрать для неё горячей воды. Заодно и сбросил в пакет для мусора все Кирины крема и шампуни. Сорвал с вешалки её халат, из спальни выбросил многочисленные тюбики и баночки, убрал фотографии. Сейчас я не готов был думать о Кире — потому что мысли о ней шли вразрез с Уголовным кодексом Российской Федерации. Утешало одно — теперь между мной и Кирой было всё кончено на двести пятьдесят процентов. Пока я собирал по квартире весь хлам, наполнилась ванна, и я извлек Катю из уголка в коридоре. — Давай-давай, тебе станет лучше, я обещаю. Может, тебе вина туда принести? — Коньяка, — стуча зубами, попросила Катя, — принеси мне коньяка. Я втолкнул её в теплое облако пара и отправился в гостиную за коньяком. Лимонов у меня не было и шоколада тоже, поэтому на закуску я порезал яблоко, размышляя о том, как бы вывести Катерину из того шокового состояния, в котором она пребывала. Всю дорогу я легко отмахивался от её мук совести из-за Киры, считая всё это сентиментальной чепухой. Но для Пушкаревых состав преступления был налицо, и я только начинал догадываться, через какую внутреннюю борьбу прошла Катя, согласившись встречаться со мной. Сегодня был странный день, во время которого моя родная, привычная, знакомая до кончиков косичек Катя всё время открывалась мне с разных сторон, и все эти стороны мне прежде были не известны. Вернее, всё это лежало на поверхности, но я всё время смотрел куда-то не туда. — Кать, я вхожу, — предупредил я, постучав в дверь. Она утонула в белой пене по самую шею, очки запотели, и Катя убрала их в сторону, и сейчас, розовая и мокрая, она показалась мне такой молодой, что даже стало неловко, словно я спаиваю школьницу. — Коньяк, — сказал я, ставя на широкий бортик поднос. — Только не усни здесь. И не вздумай топиться. Все будет хорошо. — Наверное, я никогда больше не смогу спать. Я не стал ей говорить, что бессонница стала верной моей подругой с той самой ночи, в гостинице. Теперь мы с Катей, как два психа, будем не спать на пару.