Лучший отец

Вернулся Союз поздно. Вернее сказать, рано. Слишком рано, чтобы начинать день. Хочешь, не хочешь, а ты столкнешься с этим чувством, когда, казалось, уже утро, как отчеканила минутная стрелка, а за окном хоть глаз выколи. Но иногда таким "утром" красиво. Очень интересно, очень здорово и мило проезжать по осветленным центральным улицам, праздничным почти всегда, но совершенно пустым и одиноким, и только легкий ветерок подталкивает опалый почерневший лист по крупной квадратной плитке. И так необычно видеть, как на главной фонари горят, стараются, а у домов они совсем другие и по-другому прогоняют тьму. У домов таким необычайным "утром" фонари понимают, что будить людей нельзя и что им скоро на работу, а может в школу или еще куда спешить. У фонарей в спальных районах иное предназначение — помогать добраться до родного подъезда, чтобы прийти в свою однушку или двушку — кто на что горазд — и завалиться без задних ног. Союз думал соблюсти эту наметку, но будто бы отрезвел от сонливости, когда только-только вошел в свою коммуналку. Еще на пороге отец заметил, как из узкого проема льется свет. Этот мягкий, теплый свет, равносильный свету солнца, угасающий около тумбочки напротив шкафа с всякой верхней одеждой. Коммунист, только разувшись и отставив сапоги подле пар поменьше, медленно и почти беззвучно подошел к проему двери, прокрался к кухне. Тот оперся на раму, поставил кулак на бок и неодобрительно покачал головой. Строг и не глуп, такой он родитель. — Ты время видел? — кивнул Союз сыну, который, ошарашенно подняв не менее ошарашенный взгляд на отца, перестал писать, другой рукой придерживая фонарик. — [Но я не успел...] — пробормотал украинец и... продолжил под усталый вздох родителя. — Что не успел? Уроки сделать? Украина, видимо, хотел что-то сказать, но его мысль — хитрая хулиганка — быстро ускользнула от пионера. Тот поник, и потому накренил ручку совсем уж вяло. Союз цыкнул и ушел снимать шинель. Все же, здесь теплее, чем снаружи. Из-за того, что была открыта форточка, свежий, вкусный, этот ночной запах улицы заполнил всю кухню, что по утрам — позднее этого утра — быстро принимала запах стряпни и шумной компании. С людьми воздух ощущался тяжелыми грудами, и пыль вся, витающая вокруг да около, так надоедала, что хотелось взять марлю и обмотаться ею с ног до головы, лишь бы не чувствовать этого запаха. А сейчас... Дыши полной грудью и наслаждайся. Украина, мельком глянув на зал напротив, быстро уткнулся носом в книгу, когда мимо проходил отец. Он, видимо, тоже собирался бодрствовать. Мальчик, отмахнувшись от зрелого любопытства, что же будет делать глава советского семейства, продолжил писать, ибо к утру — позднему утру — ему нужно быть готовым. Родителю тоже нужно быть во всеоружии — он пришел на кухню с некоторыми листиками и какими-то папками. — Так что ты там не успел? — возобновил текущий вопрос Союз, садясь за стол возле сына. Украина вздохнул, но ничего не ответил. Над ними повисло молчание. СССР шикнул, пробурчал что-то осуждающее и, видимо, наболевшее, поднялся включить свет, а пионер держался и просто писал. Фонарик стал не нужен — воссияло "Светило" покрупнее, там, на потолке. — [Мне и так было удобно.] — Ослепнешь — получишь у меня. Я не собираюсь таскать тебя по окулистам. — [Вот и не ослепну.] — Смотри мне. — [В оба.] Те нахмурились, как будто только что поссорившись и насупившись, как гордые пушистые совы на морозе, но на самом деле они и не ругались даже. Украина привык слышать что-то такое, а отец привык такое говорить. Вновь эта игра "кто прав". Интересная и интригующая игра. — Когда спать пойдешь? — [Когда закончу.] — А когда закончишь? Украинец нахмурился и наклонился к книге, будто бы очень задумался над учебным материалом, и ему теперь не до такого глупого вопроса. Жаль, отец упрям: — Украина. — [Когда закончу.] — Ты все там дописал? — [Почти. Мне еще это прочитать надо и запомнить.] Союз грозно хлопнул себя по бедру. — Что ж ты до этого делал? — [Уроки.] — буркнул малец и отложил ручку. Союз, помотав головой и выдохнув, и сам уселся за работу, придерживая голову рукой и так исписывая лист важной информацией. Пионер же просто пробежался глазами, чтоб найти какую ошибку или недочет какой, но между строк ничего подобного не проскочило. Тот взял листок в линеечку, откашлялся и...глянул исподлобья на отца. Украина немного замешкал. — [...пап.] — М? — не поднимая взгляда, отозвался СССР. — [Я не буду тебе мешать, если начну читать вслух?] — М-м. — промычал тот с интонацией, коей обозначают, что совершенно не против, если события, на которые они согласились этим "м-м", произойдут. Украина, даже немного приподняв уголки рта, набрал в легкие побольше свежего уличного воздуха и, зацепив взглядом начало рассказа, начал читать. Союз и не подумал, что мальчик будет писать на немецком, да и еще какую-то сказку. Грамматика сложного на первый взгляд языка совершенно не хромала, даже артикли в нужной позиции— а это самое ужасное! —, за что отец не мог не признать, что гордится такой способностью сына, но тот прикрыл веко от режущего ухо "славянского" произношения. Он так прикрывал веко, когда ему что-то не нравилось, но говорить об этом вслух жутко не хотелось, чтоб не обидеть человека. Все, кто хоть раз замечал эту особенность и задумывался, что значит этот жест, знали, но предпочитали умолчать и допустить ту ошибку, от которой скривился Союз, якобы "никто и так не заметил". Но те ошибались. Все ведь еще во время правления Русью Империи привыкли притворствовать. И тот также хотел научить сына притворствовать, потому что это хороший тон, но ведь у того и у самого был такой язык тела, который сдавал его родным с потрохами. Союзу, тому Союзу, который еще пешком под стол ходил, нравилась такая "слабость" отца, и потому маленький озорник часто перенимал это и дразнился, но после понял, насколько же удобный и простой, но при этом загадочный этот язык тела. Единственное, наверно, что коммунист взял от своего родителя, впитал, как губка, и использует по сей день. ...что-то мы отвлеклись, верно? Вскоре Украина закончил. Он явно понимал, что отец слышит и, что не менее важно, слушает его. — [Ну что?] — осмелел пацан, глянув на главу семейства, который, кстати, опешил и приподнял бровь. — Что? — [Как тебе?] — ...ah. Es war ziemlich gut. Украина отпрял, округлив глаза до размера колес каждый. Явно ведь ожидал чего угодно, но не такого ответа. А и у отца, честно говоря, не совсем чистый немецкий — произношение явно европейское, красивое, звучащее и мурлычащее, но все еще строгое, но... все же, не совсем? Чувствовалась эта нотка картавого французского. — [Пап, откуда?] Союз, не отрываясь от работы, приятно, как кот какой, улыбнулся, после чего, метнув на мальчика кроткий взгляд, покачал головой. — Я учился на одни пятерки. Украинец не смог не сдержать смешков. Конечно, отец часто отшучивался этим, а дети глотали нелепую комедию за "просто так", но сейчас ведь он услышал долгожданное подтверждение. — [Но у тебя тоже не такой.] — решил заметить пионер. — А какой? — [Не знаю. У нас в классе у Петьки похожий, так ему учительница говорила, что ему французский учить нужно. А он картавит сильно.] Союз пожал плечом. — Ну... Дедушка твой хотел, чтобы я не знал русского, а знал французский. Вот и... Мальчик склонил голову к плечу и нахмурился, не сводя пытливого взгляда со взрослого. — [Тогда откуда ты знаешь немецкий? И почему не хотел? Это странно, пап.] Союз, опустив перо с листа и, поняв, что так только накапает, и вовсе отложил ручку, после чего вздохнул. — Тогда было модно "походить на европейца". А русский был... Сельским? — честно говоря, отец и сам не до конца поверил собственным словам, ибо они звучали не очень-то убедительно, совершенно абсурдно. — Ну и отец решил, что мне нужно выучить такой... Русский пожал плечами, после чего посмотрел на мальчика. И осекся — он все еще сверлит отца глазами, потому что тот не ответил на другой вопрос. Но уже не нахмурившись, а просто так, будто бы его глаза сейчас выкатятся от интереса. — [Ну?] — Что "ну"? — [А немецкий откуда?] Что-то не хотелось Союзу рассказывать про своих гувернеров. Учителя из них дельные, спору нет, но что-то больно в груди от того, на какой позиции они теперь в мире. — Мой учитель... — тот запнулся. Закололо около сердца. СССР, поборов нежелание рассказывать сглатыванием горькой слюны, немного приподнял уголки рта. — Он втайне научил меня. Нельзя было ему проводить со мной больше положенного времени, на нем висели еще дела. Но он смог, за что ему большое спасибо. — все же, тот шире приподнял уголки рта, и сыну стало от этого немного легче. — А потом мне передали книгу на немецком. Я читал взахлеб! Читал, читал, а потом вдохновился... И вдохновлен идеей автора до сих пор. Украина вдохнул, полный и энтузиазма, и небольшой тревоги. Понял малец, что коммунизм отец не создал, и это уж точно. Хотя как он это понял — самому страшно. — [Это немецкое?] — Это немецкое. — кивнул отец. — [Но ведь наше... Наше это!] — возмутился мальчик. — Если смотреть, что мы продвинули и продвигаем, то да, это наш коммунизм. А создал-то идею немец. Маркс. Союз сжато развел руками. Так обычно разводили руками какие секретари в старых фильмах, что сидят за столом и хамят. Но родитель же не хамит, а спокойно рассказывает, и этим жестом он просто подытожил рассказ. Украина доверительно хмыкнул, отведя взгляд. Он задумался, что это очень интересно — узнать, как отец вообще открыл для себя это. О коммунизме. Рассказал кто, может, сам наткнулся? В любом случае, нужно было расследовать всей детворой. А те спят. Союз пододвинулся к мальчику, чтоб тот расслышал и по возможности рассмотрел, как говорится, как произносится та или иная буква. Они, европейские, совсем другие, нежели русские. — Повтори за мной. — наклонился к сыну русский. — R. Украина, немного опешив, что отец решил позаниматься с ним над произношением, неловко повторил за отцом, но, конечно, по-русски. Именно как по-славянски, "рычащую", а не квакающую европейскую. Отец поднял брови, помотал головой. — Нет, сынок. По-другому. — [А как?] — простонал мальчик. — Язык дальше прижимаешь. Туда. — Союз отпрял к спинке стула, показав пальцем вверх. Украина, сгустив брови, отвел взгляд, а после зажал язык дальше обычного и снова попытался зарычать. Зарычать не получилось. Потому отец и улыбнулся, ведь это тот результат, которого он четко ждал. — Вот! Так и делай! — кивнул мальчику СССР. — Rrr... — попытался украинец впопыхах, но запнулся. Тот отмахнулся, попытавшись медленнее еще раз. — Rrr! — Что это мне тут двигатель заглох? — игриво заулыбался русский, и мальчик, смущенно поджав губы, пихнул того в плечо. — R! R-r-r! — назойливо "зарычал" Украина. — Тише ты! — сдавленно шикнул Союз, хлопнул мальчика по макушке. — Других разбудишь! — [Прости...] — потер затылок пионер. Союз вновь устремил взгляд в стол, вспоминая, какие особенности языка есть в немецком. Тот нахмурился и постучал по столу пальцем. — Положи мне, пожалуйста, текст, сынуль. Украина ускоренно потянулся за листиком, прошуршав им по глади стола, и подкинул отцу. Коммунист взял листок и пробежался по нему глазами, причем вдумчиво, очень внимательно пожирая строки глазами. И приподнял уголок рта, закивав самому себе. Союз отложил листок на стол, вновь откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Повторяй за мной. — коммунист шумно выдохнул, устроившись таким образом поудобнее. — Stein. — [...ээ..?] — недопонял отца украинец. Союз замотал головой, прикрыв веки. — Stein. Не бойся шипеть, тянуть гласные. Они чеканят, и ты попробуй! Украина заулыбался и состроил бровки "домиком". Как там пелось в той песне? — Stein. — кивнул отцу мальчик, окончательно для себя разобравшись, как тот подумал. — Еще раз? — не расслышал Союз. — Stein! — торжественно крикнул пионер, аж вытянувшись и выпрямив руки по швам. — Полегче, малый, полегче. — СССР легонько тронул того за плечо, чтоб сын расслабился, ведь привычное армейское, которому подражал Украина, никому не нужно было, и тихо залился смехом. Папин смех, как считала вся детвора, настолько теплый, что может согреть даже в суровую сибирскую зимнюю ночь. Просто посмотришь на то, как отец прикрыл глаза, на его морщинки около век и на растянутые в улыбке губы, и сразу все трепещет внутри, и ты понимаешь, что невольно хочешь слышать эти низковатые нотки смеха еще и еще. Украина, стоя так около отца и улыбаясь, искренне не понимал, чему тут радоваться, но дико радовался этим нескольким секундам советского счастья. Союз, не перестав улыбаться, но перестав сдавленно хохотать, опустил взгляд на стол. Все такой же потертый, все там же след от ножа, когда заботливые дети, решив помочь, не взяли доску и начали кромсать яблоки просто так. Ну, хоть хорошо, что яблоки, а не друг друга. Коммунист скользнул взором на сына. Последовал хитрющий хмык. — А чего это мы тут стоим, товарищ "улыбка до ушей"? — подметил отец, ехидно прищурившись. — [А что?] — вернулся на Землю мальчик, опешивши. — [Нельзя?] — Можно, можно. Только время не то. Украинец, отведя взгляд, хотел было даже уже уйти, но задержался около стола, напротив своего листика. Тот положил ладонь на липковатую и одновременно шершавую гладь стола, подставил палец ближе к бумажке, наконец неловко взял ее, будто нехотя, и начал теребить в руках, испепеляя ее понурым взглядом, лишь бы не смотреть на отца. — Сына. Украина все же поднял взгляд. Правда, исподлобья. — Ты что-то не сделал? — догадался тот, окутавши пионера беспокойным взором. Мальчик шаркнул ногой. — [Мне нужно еще картинку нарисовать...] И вновь опустил взгляд, сжавшись. О да, он знал, что родителю не понравится такая перспектива на ночь : Союз нахмурился и, покачав головой, недовольно поцокал языком. Отец мотнул головой. — Спать. Мигом. — [Но я же--] — Быстро, я сказал. — шикнул СССР, вновь увлекшись бумагами. — [Но пап, я же не закончил!] — всплеснул руками Украина. — Иди. Спать. — твердо отчеканил коммунист, не отрываясь. — Если тебе так важна эта картинка, оставь мне листок. Украина, слегка обозлившись на то, что отец не дал ему еще времени, фыркнул и, задрав нос к небу, впечатал листик в стол — он хотел бы это сделать, чтобы русский понял, что он в гневе — и ушел. Конечно, Союз все заметил. Но это ладно, он быстро остынет. Тот просто еще раз кинул взгляд на листик, а после продолжил писать. — [Подъем, недотепы!] — завопила Беларусь, спрыгивая с кровати. Девочка, захихикав, обернулась к бухтящему от усталости Казахстану и стала трясти несчастного за бок. — [Вставай, балда, вставай!] — бодро командовала сестрица. — [Ну дай хоть минуточку...] — пробубнел казах и сразу же отвернулся к стенке, подальше от хулиганки. — [Вот все проспишь — еще прощения просить будешь!] — напоследок хмыкнула та, кинул взгляд на старших через плечо. Россия, к слову, же сидел на краю кровати и, потягиваясь, сладко зевал. — Утро доброе... — зазевался тот, все еще дремля на ходу. — А чего так громко..? — [Сегодня солнышко целый день!] — захлопала в ладоши голубоглазая. — [После школы сразу во двор! Ии--] Та что-то с большим энтузиазмом подопнула. Похоже, она легонько коснулась пола, ибо звук стал похож на липкий скрип о дощатый паркет, и в комнате от ее ловких движений поднялись небольшие тучки пыли. Россия, вяло причмокнув, потихоньку слез с кровати. Тот потянулся еще раз и сгорбился, как старикан, дряхлый-дряхлый, древний, наверно, уж точно, которому лет так сто или сто пятьдесят наверняка. Старший пошаркал в ванную. — Нень, просыпайся, — пропустил смешок русский, — а то Белка и до тебя доберется. — [Ух как доберусь!] — завороженно потрясла кулачками та. Украина, еле как расплющив глаза, быстро и многократно поморгал ими, чтоб взбодриться, а после поднялся и широко зевнул. Тот чуть ли не щелкнул челюстью — настолько широко раскрыл пионер рот. Прикрыв ладонью, Украина слегка поморщился, после помотал головой и закрыл рот, протерев рукой слипающийся после дремы глаз. — [Доброе утро.] — лениво улыбнулся он сестре. — [Физкульт-привет!] — бодро приложила та ладонь ко лбу. Казахстан лишь снова что-то проворчал, подальше укутываясь в одеяло. — [А чего ты такая заводная?] — хмыкнул старший. — [Есть, за что?] — [Как это "чего"?] — возмутилась Беларусь. — [Мы же все вместе хотели в футбол погонять после школы!] Украина, неловко засипев, потер затылок. — [Совсем из головы вылетело... Сама понимаешь.] Девочка тяжко вздохнула. Неню она простить может, а вот двух других — нет. Белка хмыкнула и выпрямилась снова, будто стала в армейский строй. Признаться честно, все ребятишки Союза уморили папку взять их в армию, ведь это почет, это элита! Но тот либо посмеивался, либо вздыхал и говорил, что рано им еще, оболтусам, Родине служить. Та вновь решила растормошить брата. — [Ну давай ты, соня ты мандариновый! Поднимайся, а то защекочу!] — захихикала проказница. Казах немного приободрился. — [Щекотка?... Ой не...] Тот соизволил принять сидячее положение, немного привыкнуть к легкому утреннему приморозку. Мальчик не успел толком опомниться, как его схватили за запястье и буквально вытащили из кровати, а затем потянули в ванную. Им еще их выступление перед зеркалом с потертым краешком. Кстати, сегодня Вивальди, "Лето". Время-то поджимает. Отец всегда будет благодарен им за то, что дети сами могут управиться и с зарядкой, и с утренним туалетом, и поесть. Да, обидно, что папка не стряпает что-то на ходу и на виду у детишек, но он оставил кастрюлю с кашей в двух больших полотенцах. Ну, чтоб не остыла. И тарелки с ложками оставил, надо же! Когда младшие уселись, а старшие принялись разматывать — такой фокус был проделан не впервые —, Казахстан заметил, что на столе лежит еще кое-что. — [И мне побольше клади! Сегодня вкусная!] — облизнулся Украина. — [Как думаете, нас сильно ругать будут, если мы достанем варенье?] — подумала Белка, поджав губы. — Нам не до варенья. Поели, поели и побежали! — нахмурился Россия и поставил перед братом наполненную тарелку. — [Ой, не отличишь даже. Копия отца.] — ехидно заметила девочка. — Вот не надо тут... — отвел тот взгляд. Украинец посмеялся вместе с сестрой и взял свою тарелку, после чего уселся и стал уплетать кашу. Да, та самая, наваристая, ароматная, немного сладковатая и такая сытная! Прелесть, а не каша. Но только тот хотел умять еще одну огромную ложку, как брата окликнул Казахстан. — [Глянь!] — улыбнулся мальчик. — [Тебе понравится.] Украина в непонятках нахмурился, и младший тогда протянул связку из двух листиков. Неня удивленно изогнул бровь, после чего взял листики и отогнул уголок, соединяющий их. Тот узнал свой почерк — это его сказка-сочинение. Не проскользнула без внимания и заметка графитовым карандашом : "Удачи на выступлении. И не забудь стереть." Белка ткнула поедавшего завтрак брата под дых, чтоб тот, немного озадаченный, по ее указанию глянул на брата. Он просто улыбался и, казалось, еще немного, и просто хрюкнет от того, насколько ему хорошо. Но это еще не все : Украина, перелистнув, зажал рот рукой, ибо чуть не завизжал от восторга. Россия, приподняв уголок рта, вновь опустил взгляд в тарелку; девочка же аж сжалась, ибо для нее реакция братца показалось особенно изумительной. Они все прекрасно поняли, что сделал их отец. — [Вы только посмотрите!] — пионер поднял над столом рисунок. — [Это что вообще?] Старший, метнув взгляд на листик, даже чуть поперхнулся. И сразу был спасен размашистым ударом по спине. — Спасибо... — отрезал тот Белке, после чего вытер губу. — [А я и не знал, что папа так умеет!] — подметил Казахстан. — [А я знала! Знала, он мне показывал!] — расхвалилась Беларусь. — Здорово... Украина положил иллюстрацию в центр стола, после чего чуть ли не залпом загреб кашу себе в рот. Сегодня они не соревновались, ибо спешили, но, тем не менее, внутри каждого из них соперничество не утихало. Вторым пришел к финишу Роса. Тот поднялся из-за стола, взял свою уже пустую тарелку и развернулся к раковине. Укроп среагировал быстро. — [На, и мою поставь.] — протянул тому тарелку он. Пионер вздохнул, кивнул и взял посуду брата, а тот отодвинулся от стола и шмыгнул обратно, к спальням. Украинец, тихонько прошаркав к отцовской спальне, приоткрыл дверь и через щель заглянул внутрь. Глава семейства спал, причем это было слышно. Мальчик, похихикав немного, приоткрыл дверь пошире. Тот прошмыгнул внутрь и, стараясь не будить отца, подошел к спящему и улыбнулся. Вроде и строгий, вроде и хмурый порой, а ведь добрый. Как ты ни крути. Украина не прошептал. Он хотел, чтоб Союз это услышал. — [Спасибо, пап.] СССР, поерзав, укутался в одеяло еще больше, но пробурчал что-то вроде: "Да, да, хорошо..." Стоя столбом, но улыбаясь во все тридцать два, мальчик все никак не мог налюбоваться родителем. Это же очевидно, что он ради сына просидел до самого утра. Но сестринский зов оборвал идиллию: — [Укроп, скорее, мы опоздаем!] Тот ахнул и, метаясь между еще секундой полюбоваться и начать бежать, стал отступать назад. Пионер успел кинул повторное: — [Спасибо, пап, спасибо!] И выскочил из отцовской спальни.

1939 год. Граница.

Несчастная. Чехословакия давно поняла, что ей отступать некуда. Девушка лежит на своей койке, вокруг смердит медицинским спиртом и дезинфекцией, а еще смертью. Она ощущает на себе это леденящее дыхание, пронзительный взгляд, шепот и снова холод. Чехословакия закрыла глаза, но она прекрасно понимает, что ее дни сочтены. Та слишком слаба, чтобы сопротивляться, хотя здесь надо, надо бороться, драться, брыкаться, биться, в конце-то концов! Но она не в силах. Чехословакия тихо вздохнула и повернула голову к окну. Ей повезло отчасти, что местечко довелось там, откуда можно наблюдать за своим крахом. Она даже предвкушает, ждет, чего преподнесет эта самая немецкая смерть. Ждет все больше и больше... Дверь со скрипом приоткрылась. Та медленно, будто нехотя, повернула голову по направлению к нарушителю тишины. Это медсестра. И та, к слову, словно побелела. — [К Вам посетитель...] — промямлила девушка, после чего опустила голову. Чехословакия поняла все, абсолютно все. Кто, зачем, с чем пришел, в чем одет, сколько клыков имеет в белоснежной лукавой ухмылке и что будет говорить. Не надо быть слишком проницательным, чтобы не догадаться по виду этой бедняжки. Та глубоко вздохнула, вновь отвернула голову к окну. Не хотелось, дико не хотелось, но он так просто не отстанет, немецкая эта гадина. Чехословакия прикрыла веки, вдохнула еще раз, но очень глубоко. — [Попросите его подождать. Я еще не готова.] — монотонно проговорила девушка, все еще глядя в окно. Вокруг тихонько собирались немцы, становится тяжелее дышать — они словно собирают кислород для того, чтобы преждевременно обезоружить. Они любят предугадывать, играться, властвовать и унижать, как учил фюрер, как учил их наиуважаемый фюрер! Но, увы, та уже сдалась. Главное, чтобы ее дети во время войны не успели наделать бед. Медсестра покорно покинула палату. Чехословакия набрала побольше последнего воздуха — остальной уже будет немецким. И, чуть не захлебнувшись, она поняла нечто, что девушке не доводилось осознавать долгое время тогда, до этих моментов с пленки ее существования. Что же заставило Чехословакию чуть не захлебнуться? Та впервые почувствовала, как живет. Как вздымается ее грудь, как бурлит кровь по венам, как сердце то сжимается, то расслабляется, и нет этому конца. И все за долю секунды. Та почувствовала, как дрожат ее собственные реснички, как один слой кожи вытесняет другой, как уши хватаются за каждый шорох, который в последнюю минуту может оказаться спасительным. Наконец-то. Наконец-то Чехословакия поняла, что живет и существует в этом жестоком мире. И от этого становилось так грустно, что она нахмурилась. От горя нахмурилась, слегка приподнялась, подогнулась, тихо хныкая. Горячие слезы сперва первыми каплями побежали по уже бледным щекам, немощно худым и сухим от болезни, скатились к подбородку, потом упали на белоснежную рубаху. Еще побежали. Еще. Теперь соленые прозрачные слезы падали градом, и не было ее печали предела. Вот эта ирония судьбы... Понять, что ты жив, что ты жив здесь и прямо сейчас, что можешь двигаться, дышать, слышать, глядеть, рассматривать все вокруг, кричать, шептать, бегать и прыгать — все можешь! И понять это тогда, когда нужно умирать. Вон он, за дверью стоит, хочет душу купить. Та уже не могла толком даже сипеть, и потому хватала воздух ртом, пытаясь заглотнуть побольше. Боже, какой он вкусный! Вкуснее Чехословакия, наверно, ничего не ела за всю свою жизнь. Он будто целую весну уместил в себе и просто несет с собой, раздавая таким, как она. Голова ходила ходуном. Она горячая, а еще в ней гудело сердце. И в ушах по одному тоже колотилось по-шальному, и в горле застряло комом, внизу живота металось туда-сюда, а настоящее так и вовсе разрывалось. Пришлось взять себя, такую маленькую во всем этом бренном мире, в руки. Точнее, в руку. Еще немного, совсем немного, чтобы успокоиться, утереть соленые дорожки, принять "товарный вид"... и та перестала рыдать. Постучали в дверь. Прозвучало сухое: "[Войдите]". На пороге палаты оказался тот, в ком Чехословакия не сомневалась ни на минуту. А как можно сомневаться в том, кто никогда и сам не подавал сомнений? На то он и стереотипный немец со своей правильностью, дотошностью и морозящим душу оскалом. Германия жантильно улыбнулся, проплыв внутрь и захлопнув дверь одним "мазком" руки. — [Неприлично заставлять гостей ждать.] Та ничего не ответила. Немец еще хитрее растянул уголки рта, сощурил веки и с этими фантомными морщинками у глаз стал похож на Чеширского кота. Он приподнял подбородок и прошел... Нет, Германия не ходил сейчас как человек, походка которого ощутима и прикасаема к земле. Его подошва касалась только арийской земли, и тот шагал по ней так же самодовольно, как король обходит свои владения ранним утром. По чехословацкой земле он скользил, чтобы не оставаться на ней слишком много и превратиться в "унтерменша", как гласили его тараканы в шкафу. Они настолько стали своевольны в его голове, что выгнали скелетов из их привычного логова. И это очень скверно. — [Так и будешь молчать?] — продолжил беседу, больше похожую на диалог "сам с собой", Рейх. Немец даже ненадолго склонил голову в бок и опустил уголки рта, за что хоть чем-то стал похож на человека, а не на, как секундой ранее, ходячего вестника смерти. Тот плавно опустился на стул около койки бедняжки, сложил руки на коленях и достопочтенно повернул к ней свою голову. Чехословакия просто продолжила ретироваться в этом психологическом поединке, хотя даже без этого Германия безоговорочно выигрывал. Она понимала это, но почему-то именно последние секунды перед тем, как вошел немец, оказали на девушку небольшое влияние, и та внезапно захотела узнать, что же будет дальше. Она хотела увидеть оставшиеся клочки ее территории, уже потихоньку переползающие к владениям немцев, которые едва хрипят о спасении. Они молят, скребутся, кричат и рыдают прямо на глазах у хозяйки! Но спасения уже не будет. И она это прекрасно знает. — [Ты же знаешь, зачем я сюда пришел, не так ли?] — решил оторваться от мертвой точки Германия, ибо принял к сведению, что девушка "не в настроении". — [Мне очень повезло, что я отрубил тебе всего лишь ногу.] Чехословакия наконец шевельнулась и глянула на немца. Та не хотела показывать, насколько она сейчас слаба, но интерес, что он там помышляет, взял верх над гордостью. И осеклась: девушка заметила эту лживую улыбку, значащую: "Все хорошо, ты можешь доверять мне!" Но ведь за улыбкой спрятаны острейшие клыки, а громкими обещаниями — осколки из горькой правды. И та нахмурилась. Немец, заметив не самый свежий вид Чехословакии, растянул уголки рта еще шире, еще больше сощурился. — [Оу... Ты плакала по мне?] — сам себе улыбнулся тот, пролепетав это ну слишком приторно. — [Нет.] — отрезала девушка и вновь отвернулась к окну, лишь бы не видеть его морды и лишь бы он сам не капал на мозг своим сверлящим взглядом. И под натиском становилось так тошно, так хотелось убежать к своим, обнять свой люд и зарыдать в ручья так три, а после забыть все, как страшный сон. Но сквозь окно не сбежишь, и даже клочки земли, озаряемые лучами чешского солнца, выглядели невероятно вымученными. А просвета на земле все меньше и меньше... Германия невольно и сам поднял взгляд в окно. Его люди, как и положено, перекрыли все пути назад, и среди этих полчищ нельзя разглядеть даже и маленькой травинки — всю стоптали. Он прикрыл веки на время, утонувши в раздумьях, чем бы еще уколоть, и вздохнул. Надо бы действовать. Германия вернул приподнятые уголки рта, выпрямился вновь и снова перебил тишину, а вместе с ней и спутал мысли девушки: — [Никогда бы и не подумал, что так много человек может поместиться на одной лужайке. Сколько их? Сотня? Пятьсот?] — гадал ариец, хотя по интонации казалось, что он ребенку читает сказку. — [И все собрались ради триумфа. Они хотят зрелищ. Видишь, как горят их глаза?] Чехословакия прекрасно видела, как эти псы жаждут ее крови. Они чуть не облизываются, не поспевают сглатывать вожделенную слюну от того, что скоро у них будут и кости, и мясо, и милая игрушка. Потрепанная, правда. Но разве тем не начхать? — [Что сказал министр?] — наконец отозвалась та, хотя не повернулась. Ее голос предательски срывается, и немецкий слух отчетливо уловил нотки горечи во всего-то трех словах, значащих в мирное время что-то официальное. Германия выдохнул. Его вздох прозвучал слишком удовлетворенно для такого тирана, как он, но он обездвижил и заморозил девушку на минуты две. Или ей показалось, что Рейх так умеет — что от этой гадюки ожидать? Тот потер себе шею, совершив шумный выдох еще раз, склонил голову к плечу. Устал, наверно, а может снова маневр, сбивающих с толку тех, кого он выбрал в мишени и теперь мучает, как только может. — [Господин Тисо заявил о независимости твоего сына. Он полностью доверился нашим силам, и... Словакия более не часть твоей семьи. Ты ведь знаешь об этом, к тебе ранее приезжал мой человек.] Конечно, она знала. Знала об этом в мельчайших подробностях, и потому не удивилась, но совсем зажмурилась и сглотнула ком, постепенно подступающий к горлу и норовящий вызваться наружу вместе с нескончаемой болью. Ее сынок, ее родимый, маленький еще, который и сам боится каждого шороха — он ведь такой кроха! Чехословакия ни за что бы не отдала возможность своему сыну повзрослеть так быстро, ведь она хотела увидеть, как тот растет, совершенствуется, добивается успехов... Как и Чехия. Сыновья девушки еще слишком малы, чтобы вот так говорить, что они примут участие в кровопролитии. Кстати, о Чехии... — [А Гах что?] — меланхолично отозвалась та, все еще не поворачиваясь к немцу. И так тошно. — [Он хочет "спокойствия".] — промурлыкал Германия, довольствующийся хоть и пресным, но отданным вниманием жертвы. — [Мира во всем мире, порядка. И потому, чтобы сохранить все вышеперечисленное, он полностью передает фюреру судьбу чешского народа и страны.] — [Пройдоха...] — прошипела Чехословакия, вжимаясь головой в подушку, лишь бы не видеть, как он ликует над ее поражением. Сперва хотелось увидеть, что за гримасы корчит этот змей, но сейчас не до шуток. Германия даже и не хотел смеяться. Он нашел для себя достойнейшее занятие: разглядывать, как съеживается девушка от всех фактов, которые только и успевают быть им обговоренными. Она уже сморщилась, как изюм — а если не любите изюм, как чернослив... или курага, что любите —, и на эту беднягу самому смотреть как-то муторно. Немец придвинулся к ней поближе, слегка нагнулся и достопочтенно приподнял уголки рта. — [Что-что?] — пресыщенно проронил Рейх, иссушая и так ослабевшую взглядом. — [Ты что-то сказала?] Может, у Чехословакии уже плохо работал аппарат, но шипение немца выбивалось из общего ритма перевода. Оно пугающее, как если бы хищник поджидал свою добычу где-то в кустах, а сама зверушка толком и сдвинуться не может — ее тело сковало, парализовало, обездвижило. Может, это страх так заморозил, может, его дыхание, которое и так отбирало ее вкусный родной воздух и превращало его во вражеский, пыталось прижать к земле. Он любил все делать медленно, с наслаждением, но не преждевременно пачкать руки. Та чувствовала, как он отбирает у девушки контроль над ней и сам теперь пытается ей управлять, хотя немец продолжает просто сидеть. Тяжело дышать. И он испепеляет ястребиным взглядом прям под боком. — [Говорю, как пожелает. ] — нехотя отозвалась та. все еще скрывая лицо от немца. Послышался тяжкий вздох. — [А раз желает, то давай бумаги.] Германия пропустил смешок, будто бы очень вежливый, уважающий ее. Тот растянул улыбку шире. — [Все уже подписано. Осталось сделать то, что предначертано. Ты ведь готова?] "[Какая же ты все-таки псина шелудивая...]" — фыркнула Чехословакия. Вся эта его любезность ни к чему, девушка лишь больше ощущала себя какой-то маленькой и совсем бессильной. Она хотела завершить все несравненно, колоссально, солидно! Видимо, всего обещанного торжества не случится. Чехословакия от мысли, что покинет этот мир, как противная тварь, скукожилась, и во рту стало так кисло, что та поморщилась сквозь обиду. Что ж... Всему настает конец. — [Выходит...] — уже не скрывая неутолимой печали, поднялась с подушки девушка. — [Прага теперь твоя?] — [Умная девочка.] — оскалился Рейх. Вот. Вот то, чего не хватало девушке, то, чего она так ждала: ухмылка немца, настоящее его злорадство, вся чертова сущность! Теперь и умирать спокойнее, что тот не будет с ней сюсюкаться. Немец поднялся со стула, вновь поджал уголки до уровня "достопочтенно" и, сцепив руки за спиной, направился к двери. Та не поняла, почему Рейх уходит в данный момент, но виду не подала — мало ли, что ему нашептали его бунтующие тараканы. Девушка еще раз глянула в окно. Ничего нового: ни птиц, ни солнца, ни будущего. Ничего. В воздухе уже витал этот привкус металла и отчуждения, да и пыль поднялась как-то. "[Да... — подумала Чехословакия. — Мне только в пыль и годиться.]" Она опрокинула голову назад, прикрыла веки, настолько темные от невзгод и огромного жизненного багажа, что ее веки легко могли бы заменить густые тучи во время ненастья. Они слегка подрагивают, как и уже поблекшие ресницы, и девушка делает последний свободный вдох. Как же иронично... Чехословакия закашлялась и согнулась, выпятив острый позвоночник, еле прикрытый рубахой. Даже эти шипы не помогли обрести свободу... Но эту розу давно надо срезать — и так, старая, чахнет. Бедняжка резко обернулась на скрип двери: пришел долгожданный Германия. Тот нагнулся за ранее — видимо — отставленным тазом воды с тряпкой, повисшей на краю, и проплыл внутрь. Забавно: он вновь поставил таз на плитку, выпрямился — не просто поднялся, а действительно встал стручком! —, глянул на дверь и ее закрыл одним вкрадчивым движением руки. Мало того, процедура учтивости на этом не закончилась — Германия вновь аккуратно нагнулся за посудиной, не менее бережливо поднял ее, вновь выпрямился как стержень и прошествовал к середине этой маленькой комнатки, где свершится суд. И скользил по сероватой плитке — от времени, в больницах оно не лечит — уже увереннее, будто находится у себя дома. Хотя для немцев "дом" — понятие узкое, сами понимаете. Немец остановился ровно по центру, шагнул назад и, внимательно оглядевшись, сам себе самодовольно закивал. Тот поставил таз с водой около себя и выпрямился, сложив руки. Рейх метнул взгляд на девушку. — [Все готово.] — [И даже не поможешь мне?] — выдохнула жертва, глядя на того с укоризной. Германия сощурился, расплылся в улыбке. — [Я не хочу пачкать твое прекрасное тело до самой процедуры. Хочу, чтобы ты осталась прекрасна до этого удручающего момента.] Чехословакия, проклиная немца во всех смертных грехах, помрачнела и помотала головой. Лучше бы помог, а не льстил. Та, вздохнувши, оттолкнулась от койки рукой и сползла на холодную плитку, плюхнувшись прямо на ногу. Та почернела — больно, все-таки, на кафель падать. Она ощутила еще одну боль, ведь грохнулась девушка знатно — та ударилась и своим обрубком о железную кровать. Она засипела, нахохлившись, и сгустила брови. "[Нет, ну он и козел...]" — промелькнуло в голове Чехословакии, когда та заметила, с какой усладой за ее мучениями наблюдает Рейх. И тот даже не думает сдвинуться с места — он четко поставил себе цель, и пункта "дотронуться до раба" в его списке достижения этого плана там точно не водилось. Девушка, обматеривши его на дорожку, поползла по плитке, пособляя себе только рукой и ногой, которые еще целы. Та, шипя от натуга, добралась за пункта "Б" и выдохнула, обмякнув прямо перед Рейхом. Взгляд ее помутнел, в глазах двоило, ибо силы вот-вот и без того покинут эту плоть. Чехословакия опустила голову. Иссякла. Германия, жеманно хмыкнув, плавно присел на колени и оглядел жертву с головы до ног. Тот покивал, покивал, все больше ублаготворяясь, насколько он величественен по сравнению с этим жалким ошметком общества. Немец слабо осклабился, но этого хватило, чтобы выразить свой восторг величия. Рейх также опустил плечи, довольствуясь видом убогого зрелища, и запустил руку в карман. Да, давно же тот не чувствовал холода лезвия под подушечками пальцев, который так и манит разделить что-нибудь на части, на тысячи частей. Рейх мешкотно достал из кармана своего кителя резной ножик и, оглядевши лезвие, не запачкалось ли оно, поднял острием подбородок девушки. Та лишь один раз зыркнула на него, а после вновь опустила глаза вниз. Германия облизнул клык. — [Великолепно.] — прожурчал тот, после чего отодвинулся назад и встал. Его ритуал был похож на какой-то обряд, жертвоприношение. И это только забавляло немца: в его руках нож, а жертва — как раз-таки — совершенно не сопротивляется. Не прелесть ли? В любом случае, это только больше развлекает его чтимых тараканов. Ариец неспешно обошел девушку, присел сзади нее на корточки и зацепил узелок рубахи кончиком ножа. Тот легонько потянул его на себя, и узел поддался искусителю: рубаха стала свободней. — [Гребаный извращенец.] — пробурчала Чехословакия, хотя ничего не сделала. Она только тихо вздохнула, когда сзади послышались четыре едких смешка. Рейх очень любил растягивать удовольствие. Он делал все медленно, даже ходил неторопливо, чтоб в меру прочувствовать каждую секунду наслаждения быть высшим существом. Немец никогда бы не позволил себе сделать что-то быстро, если это касалось его любимого дела, он непременно замедлит время ради такого случая. И вот он! Еще один войдет в копилку сладких воспоминаний, которые можно будет потом включить на повтор, как любимую сказку. Еще один... Ариец присел к Чехословакии вновь, опять выпрямился, затем кончиком ножа подправил рубашку своей жертвы. Ну, как подправил... Постягивал ворот ниже. — [Ты готова?] — прециозно ухмыльнулся Рейх, глядя на девушку, что сидела сейчас ни рыба ни мясо. Еле-еле душа в теле, как говорится. Перед глазами все расплылось. Чехословакия ни видела, ни слышала что- или кого-либо, в ее голове гудела тишина, и мрак окутывал сознание. Уже все... Хватит! Хватит мучать! Но не успела та и ахнуть, как нечто холодное и острое резко прошло сквозь нее, прямо в грудь. Чехословакия застыла в ужасе, так и не поняв, что ей сейчас делать — ее дико трясло, а еще кровь хлынула ручьем. Вся в собственной алой жидкости, Чехословакия... так и скончалась. — [Да что ж ты такая костлявая?!] — прорычал Рейх, пихнув уже труп на пол и продолжая попытки разрубить грудину ножом. Удар, еще удар. Немец густо залил свои рукава кровью. Но это стоило того — тот увидел там, в глубине груди сердце, еще горячее. Германия рванул внутрь рукой, пытаясь выхватить выскальзывающий орган, и так исцарапал его до предела. Отдельными кусками тот вырвал сердце и, с вожделением глядя на мясо в его руках, лишь шумно выдохнул, злорадно улыбаясь. После всего представления Германия всего лишь аккуратно смачивал тряпку водой из таза и неспешно вытирал алую плитку, пока еще большие ручьи крови набегали и набегали. Он добился, чего хотел. Прага теперь его.

Тот же год. Тот же месяц.

Полагаете, дорогие мои, на этом Германия остановился? Черта с два! Немцы должны получить столько же, сколько потеряли. Переговоры с поляками не прекращались. Он начинал доставать. Казалось бы, что в таком непутевом и очень зажатом господине, как величают друг друга граждане-немцы? Чертово лицемерие. Пшек пытается быть пушистым и невинным, когда чуть ли не провоцирует на войну. С большинством ты овечка, на с глазу на глаз ты тот, кто ты есть? Мерзость, паршивая тварь. Так, по крайней мере, думал Рейх, когда устремил скучающий взгляд на вошедшего. Они должны договариваться как положено, как надо, с их персональными министрами международных отношений, но так он снова будет "паинькой". Германия вряд ли упустит шанс. Польша, оглядевшись по сторонам, вяло вздохнул и прошелся к столу вразвалочку. — [Чего надо? У нас тоже дел по горло, мне некогда с тобой разговаривать.] — фыркнул он, сваливаясь на стул. — [Всего лишь то, что мне и так принадлежит. Надеюсь, Вы заметили, что я не отбираю все подряд.] — Рейх учтиво сцепил пальцы в замок на столе. — [Скромняга.] — прыснул поляк. — [Сочту за неудачный комплимент.] Этого вида от пшека тот и хотел, но он успел надоесть уже сейчас. Просто отвратительно. Германия даже немного нахмурился, чтобы выглядеть солиднее и чтобы Польша, мать его, воспринимал его всерьез, но успех этого элемента не так интересовал немца. — [Так что ж надо?] — [Данциг. Да, и тут скромно, но мне больше и не нужно.] — съязвил Германия. Славяне такие гадкие и неэтичные, что хочется прятаться под стол. И не от стыда или страха, а от того, что вся эта неприязнь уже не хочет вежливо сглотнуться и лезет наверх, на свободу, прямо на пол. — [Я не дам тебе его.] — уже больше насторожился пшек. И прекрасно понимает, почему. — [Это ликвидирует польский коридор!] — [Боюсь, мне глубоко наплевать, что будет с Вами, если я отберу свое.] — [Ни разу Гданьск не твой.] — рыкнул Польша, чуть налегая на стол. — [Он достался мне кровью и плотью, так что даже не мечтай.] Германия вздохнул, потер шею и вновь выпрямился. Тот обмерил взглядом поляка, нахмурился, вновь окинул с головы до скрывающей столом части. И опустился на стол, подперев подбородок двумя кулаками, поставленными друг на друга, а после упростил взор. Этот пес — целое наказание, к которому не менее приличный комплекс по отработке "злодеяний" выстроен на все сто и даже имеет подпункты. А что за "злодеяния", спросите вы? Жуткие надоедания с далекого 32-го и скверное поведение. А немцы, как мы помним, непослушания не любят. — [Мечтать не вредно.] — монотонно оповестил Рейх, выпрямляясь и начав со скуки поправлять пуговицы на рукаве. Снова какой-то ход, психологическая пытка? Никто не знает, насколько безгранично коварство этого господина. Польша почувствовал себя все же как-то зажато. Он невольно сгорбился, сцепил пальцы в замок и уложил "связку" на колени, опустивши взгляд. — [Ну не могу я...] — оправдался тот, пряча взор где-то под столом. Рейх нахмурился, откинулся на спинку стула, чуть закусил губу и вновь тяжело вздохнул. — [А что хочет сам Данциг? Я все еще за то, чтобы он выступал как бывшая часть Пруссии. Он очень возмущался, когда Вы направили войска на его территорию всвязи с причиной весьма сомнительного характера: осквернение польского флага, если мне не изменяет память.] — склонил голову в бок Германия. — [Это было давно!] — вскочил с места Польша, возмущенно завопив. Он так попытался защититься. — [И неправда?] — предугадал немец, подняв на того ожидающий и пронизывающий, невероятно жаждущий толковых объяснений взгляд. Польша медленно, будто провинившийся мальчишка, опустился на свое место, пытаясь выловить глазами хоть какой-нибудь оправдывающий и сражающий наповал аргумент, с которым бы осталось лишь согласиться. Их пейзажа вокруг только окна, стол, стулья вдоль стола и напротив сидящий немец. Скудно, но что есть... Увы, здесь поляк прогадал с инициативой не подготовиться перед переговорами. — [Тебе просто очень просто с тем, что мне сложно с коммуникациями.] — [Тогда почему здесь сидите Вы, а не ваш министр? Я не против и с ним провести дискуссию.] — [Разве так можно? В правилах всегда гласило, что люди общаются с людьми, а мы общаемся друг с другом.] — фыркнул поляк, приподнявши бровь. Что с его фразами не так, кого он обмануть пытается? Самого себя? Фишка провалилась. — [Иначе бы наш кругозор был совершенно скуден. Везде же есть исключения, — вздохнул немец, кладя руки на стол и подбирая некоторый листик, начав от скуки что-то чиркать в нем. Да уж, беседа не сильно идет на лад. Впрочем, с поляком только так и было, — и тут оказалась лазейка. К примеру, Вы ведь обязаны общаться со своим народом, чтобы узнать о качестве жизни?] — [Зубы мне не заговаривай.] — огрызнулся Польша. — [Почему же? — не поднимая глаз с листка и поправляя мешающие локоны волос, продолжил Рейх. — Я просто поясняю данную уловку. Вы не желаете послушать, как можно спокойно иметь связи и среди государственных служащих не Вашей дер...] Германия на секунду поднял взгляд на опешившего поляка, оглядел его с головы до плеч, прищурился на секунды две, скривился как-то, сам себе вздохнув, и отмахнулся. Да какая тут держава? Максимум государство. — [...не Вашей стране? Это очень полезная информация.] Польша стиснул зубы, потому что понял, что значит этот мимолетный жест. Какое чудное оскорбление! И ведь ничего из нецензурщины не сказал. Поляк почти что воспылал на месте, рыкнув в ответ: — [К черту мне твои договоренности! У меня есть союзники, и я добьюсь от них помощи.] А это что-то новенькое. И, признаться, это "новенькое" заставило Рейха преобразиться в лице: тот сперва как-то удивленно улыбнулся, повернул голову в полупрофиль, якобы скрывая, что вот-вот засмеется от такого "дичайшего" гнева и бунтарства, взглянул на собеседника и пропустил смешок, уже и вовсе исказив улыбку. Тот даже как-то неловко поежился, дабы показать, насколько нелепы доводы Польши. — [Ах... Да... Что?] Пшек будто бы поперхнулся. А он опытнее в таких делах, чем казался. Увы, но ранее те как-то больше, с вопросами помасштабнее вроде этого общались только через Берлин и Варшаву. Посредники — лучшее, что позволено в мире, где существуют все и Рейх. И немец тут занимает не последнюю роль — победители ролей на "Кушать подано" не занимают. Тот, поняв, что окончательно обезоружил оппонента, перешел в наступление и даже чуть ближе склонился к нему и начал свой немецкий щебет: не щадащий никого, заманивающий и наставляющий, что здесь спасение вряд ли прибудет. Тем более такому, как поляк. — [Вы же и сами понимаете, насколько это глупо? Среди ваших союзников, если их можно назвать таковыми, — изменил тон на неуверенный за будущее Польши Германия, — я, прошу заметить, вижу угрозу только в одном из них, и это ваш красный сосед. Но Вы и этот козырь не выбросите.] Ранее говорил, что от Союза угрозы нет? Тот передумал. Вряд ли он был бы действительно таким паинькой, если бы не был так огромен. А огромные территории и за клыками нужно скрыть. Откуда нацисту известно, что государство советское далеко не мало? Связь с Японией никуда не улетучилась. И потому тут-то он немного... прогадал, что Союз так уж и беззащитен. — [Мечтай.] — рыкнул Польша, хотя Рейх попал в самое яблочко. Наливное, спелое, красное, как флаг восточного соседа. И в нем-то вся фишка, вся, как считал поляк, гниль, а гнили никому не хочется. Пшек не пустит красных на свои земли. И немец это прекрасно чувствовал. — [Зачем же мне мечтать, когда я уверен в данном исходе событий? Разве Вам нужны коммунисты на Ваших территориях?] Пшек лишь промолчал, нахмурившись. — [И я так считаю. — согласился с его беззвучным ответом ариец. Но продолжил пригибать вниз: — Но что Вам остальные союзники? Считать Англию и Францию таковыми есть своего рода самоубийство и неуважение к себе, не так ли?] Польша вздохнул. А что надо ответить на абсолютную правду? Рейх будто не готовил план мести, а изучал, учил, зубрил его наизусть и насквозь, выглядывая из-под окошка границы, и теперь просто выигрывает даже перед самим боем. Что же его союзники предложили? Ох черт! "Даже если насильственные действия вступят в силу, лучше пересиди и пережди, не контратакуй!" Что это за предложение? Что за отстраненная, вымученная договоренность? Поляк просто хотел спокойно просуществовать Второй Речью Посполитой, продолжить быть великим, как отец, но, видимо, соседи уже точат ножи. Впрочем, ничего нового. — [...я накажу ему не сопротивляться. Но он вряд ли меня послушает.] — устало выдохнул тот, окончательно сдавшись. Увы, но лучше это сделать сейчас, чем оказаться под этим гадом. И Рейх, подметив свою победу, как-то выпрямился в плечах, отложив листок с синим от чернил вороном, растянул уголки рта. — [Чудно.] Все, что происходило в советской семье, не могло не радовать. Дети обуты, одеты, накормлены, напоены, даже сервисом, вроде, не жалуются. Они просто сплочены одной идеей, целью, можно сказать : сделать так, чтобы и без денег папе можно было чем-нибудь отплатить. Каждый день бутылки собирать не будешь, а родителю своеобразное "спасибо" вручить нужно было. Да и не то, чтоб словом, а чтоб и в карман положить, и на хлеб намазать. Детвора научилась все обходить, даря Союзу лишь свою любовь и небольшие проказы, без которых жизнь, к сожалению, была бы очень скучна. А тут, гляди, и приключения! Уже был вечер. Тот самый вечер, свежестью которого веет из окна, когда видишь облака, проплывающие мимо и переливающиеся в нарядах от самых дорогих модельеров, когда заканчивают петь птицы и начинают собираться с гулянок дети. Правда, только те, что слушают и слышат своих родителей с первого раза, а не обещают, что скоро вернутся домой ужинать, а потом увлекаются игрой. Но здесь, в квартирке на пятерых с видом на дворик и широкую улицу, все дети корпели над уроками. Беларусь сгорбилась над русским, Россия и Украина громко и горячо спорили, что же получилось в задачке, а Казахстан учил стих наизусть, прикрывая уши от назойливых старших. И все, как один, подняли головы, когда глава советского семейства крикнет привычное: "Ужинать!" — Ну нет, пап! — заныли пионеры хором. Союз же нахмурился, поставив руки на бока и покачав головой с этим самым родительским "тц-тц-тц". Отец прошаркал к детской, через коридор, обклеенный невзрачными обоями и увешанный всевозможными фотографиями в рамочках из дерева, рисунках детей и их же грамотах за олимпиады и другие достижения. Вот тут, к примеру, Россия на эстафете подтянулся больше всех. Гордость, как-никак! Но это не время для ностальгии, ибо у СССР была небольшая задача: согнать ребятишек к столу. — Так, мелкотня, — остановился в проеме русский, облокотившись и оглядевши опешивших ребят, каждого из собственных детей, — чем же вы так увлечены, что даже есть не идете? Неужели уроками? — Очень смешно. — закатил глаза Россия. Белка лишь прыснула, а затем поняла, что вот он шанс, вот он, родненький — проверить все на чистоту и грамотность, а не сидеть как на иголках, потому что братья все пожимают да пожимают плечами. Та схватила тетрадку и подползла на коленях к отцу, протягивая свой черновик. — [Пап, проверь, пожалуйста!] — взмолилась дочка, глядя чуть ли не щенячьими глазенками. Вот же хитрая! Везде подход найдет. — [А то с этими балбесами ничего не сделается!] СССР, прыснув, подхватил тетрадь дочурки, после чего пролистал до конца и осмотрел масштаб трагедии. К слову, если бы он не знал, что это черновик, крику было бы много. — Я надеюсь, такого натюрморта в чистовике нет. — показал отец тетрадь на вывороте, за что Беларусь слегка смутилась. А братья тихонько захихикали, но после замолчали от сурового взгляда родителя. Союз вновь глянул на домашнюю, пробегая глазами по строчкам из "скачущего" детского почерка. Девочка изо всех сил старалась писать аккуратно, но вот она настоящая, прямо здесь, в этой побитой жизнью тетрадке, помятой, изодранной и изрисованной, где можно дать волю эмоциям и огородить себя от официальщины. К слову, вон и чертик в уголке, отчего коммунист даже хмыкнул, приподняв уголок рта. — Дай ручку, я подправлю. — вздохнул отец, проходя в комнату, к столу. И тут вся детвора обрадовалась, даже ехидно засмеялась, прикрывая дверь и подпихивая удивленного и в меру напуганного родителя подальше, в глубь комнаты. Ловушка удалась... — [Вот ты и попался!] — заликовал казах, подсаживаюсь поближе к столу, куда старшие братья усадили опешившего Союза. А тот так и не смог сообразить, что вообще произошло — настолько все стремительно случилось. И, помотав головой, нахмурился, но пропустил смешок. — Шалопаи. Дети лукаво переглянулись между собой, после чего окружили СССР, чтоб разглядеть, насколько хорошо справилась сестрица. И именно Белка подала отцу ручку, после чего пристально, почти не дыша начала глядеть, что же исправит русский. Остальные тоже чуть нависли над столом и опустили носики, затаив дыхание. Союз же, отойдя от транса, выдохнул и, помотав головой, продолжил водить пером ручки по строкам. Ищет все, ищет... И... Барабанная дробь!... Ошибка затаилась в слове "бюллетень" — пропущена буква "т". Не отменяет грамотности в работе, но тоже неприятный минус, бонус, заставивший снизить балл. Ох уж эта система. — Торопилась? — не отрывая взгляда от писанины, спросил Союз. — [Угу...] — тихонько подтвердила догадку пионерка. Отец вздохнул, отложивши тетрадь и ручку. Та вдохновленно ахнула, стащивши тетрадку со стола и замахав ей. — [Все правильно! Все правильно!] — [Не все, — возразил Украина, — есть ведь одно исправление.] — [Оно ведь не на грамотность, а за то, что торопилась! Так папа сказал!] — За невнимательность, доча. И за неаккуратность. — тот скептически прищурился. И вздохнул. — Дай мне чистовик, посмотрю хоть, что там за бардак творится. — [И вовсе не бардак!] — фыркнула голубоглазая. — Творческий беспорядок? — подстрекнул за пару Россия. И стоит ведь весь довольный, что папку поддержал. Однако СССР глянул на старшего сына, чуть прищурившись, якобы пытаясь раскусить его коварный план. Задумал же чем-то похвалиться, подхалим! — А мы и подлизываться умеем? — заметил отец. — Сейчас дневник потребуем. — Ой, нет, пап, нет! — внезапно забеспокоился русский. Остальная детвора же залилась смехом, ибо он так хорошо, как им казалось, обезоружил сына. — Где на этот раз спрятал? — глянул на Россию тот и сложил руки на груди, поворачиваясь к своим же оболтусам лицом. Так удобнее. — В шкафу? Или под кроватью? А может снова в горшке? — Ну пап, не смешно... — заныл пионер, пока братья все еще сдавленно гоготали. Но СССР ведь за равенство, за дружбу народов! А лучший товарищ и веселье, и горе с товарищем разделит. — А ваши где? — склонил голову в бок родитель, смотря то на Неню, то на казаха. Те сразу опустили личики в пол, будто чем провинились. Нет, там определенно ничего плохого нет, они прилежные, все до единого, добрые и ответственные ученики, но был ведь какой-то всеобщий страх того, что что-то отцу там не понравится. Может, клякса или померещившаяся двойка. А папу лишний раз расстраивать сильно не хотелось. — [Мы... мы утром покажем!] — выкрутился за всех Украина, чем как-то задобрил отца. Тот прикусил губу, чтоб не зевнуть от устали, а затем пожал плечом. — Утром так утром. Только не забудьте! — погрозил им пальцем Союз. — Я расписаться должен. Те вразнобой кивнули. Не везде же при коммунизме идеалы партии и превосходные возможности! Чтобы быть живым, нужно, чтоб изъян был. Вот в детях Союза — излишняя шаловливость. Но разве она не прелестна? Любо-дорого глядеть, каждый гражданин, проходящий и видящий советское семейство, так обязательно подумает и светло улыбнется. А как нет? Они сами по себе какие-то особенные, но живые и здесь, прямо здесь, на земле грешной живут, ходят и существуют вместе с советским народом, который Союзу как вторая семья, и не строят из себя каких-то сверхлюдей. А что, собственно, у себя и выпячивать-то? — Ну а вы что мне покажете? — вздохнул родитель, глядя на сыновей. Казахстан, улыбнувшись, наклонился куда-то в бок, к лежащей на полу книжке, подобрал ту и протянул Союзу. — [Я стишок учил.] СССР, приятно удивившись, кивнул сынку и взял учебник в руку, мельком зацепив взглядом первые строчки. И гмыкнул казаху, глянув на того. Мальчик, набравши в легкие побольше воздуха, даже выпрямился и сцепил руки за спиной, начав рассказывать с чувством... Чувством возвышенности, прекрасного, искусства! И толк был, и расстановка — все, что понравилось бы слушателям. И потому Союз невольно начал улыбаться, даже отложив учебник. Пионер рассказывал уверенно, достойно, очень красиво, так, словно его больше здесь нет, он унесся в другой мирок своих образов поэта, всех этих сравнений и гипербол, оставив на земле лишь свой голос. Так что, скорее всего, какие-либо подсказки его бы только сбили. И потому все затихли. Буквально все, даже назойливая Белка, которая уже хотела подать папе тетрадку на проверку того самого обещанного "бардака". Если подумать, у них тут клуб. Клуб по настроению, и те сейчас слушают Пушкина как что-то новое, ранее неизведанное, но очень знакомое сердцу и приятное на слух. Правда, всему надо бы подходить к его логическому завершению. Где логика? Казахстан шел темпом на спад и занижал тембр голоса, пока вовсе не поник. И тут заслуженные аплодисменты. — Молодец, сынок, очень хорошо. — закивал тому довольный и гордый родитель. Казалось бы, никогда он не учил их этому, но, видимо, что-то да передалось. И если не от матери к ребенку, то от опыта к юности. Дети же так быстро все впитывают, головы ведь велики, а сами почти и не забиты. Вот и втягиваюсь всякую нечисть, все отбросы, что оставляет общество. А вырастает потом шлак! Бесконечный круг. Союз, погладив сынишку по головке, все же повернулся к Беларуси и принялся листать тетрадь, что же там ставят. Ну и тут порадовали: ничего ниже четверки тот пока не увидел. А вы думали, они учатся плохо? Ну уж нет! Они слишком любят отца, чтобы допустить тройку у себя в дневнике. Коммунист долистал до последней классной работы и мельком оглядел и ту, но нахмурился: тот заметил что-то неладное здесь. Союз оглядел лист еще раз и охнул, покивавши самому себе, ибо понял, что его выбило из колеи. — Вы все так делаете? — спросил тот, указал на заклеенное бумажкой слово. Белка смутилась и отвела взгляд. К красным ушкам сестры присоединились и братья, что тоже немного постыдились. Упс... — [Я хочу нормально написать, а потом...!] — А потом суп с котом. — нараспев продолжил Союз, вздохнувши и подозвав детвору поближе к себе. Надо ведь научить уму-разуму. — Так, дети, делать нежелательно. Вот. — отлистнул страницу тот, где, к слову, видно слово, что попыталась замаскировать голубоглазая. Отец закрыл тетрадку и отложил ее, пощелкав пальцами. — Дайте мне этот... Как его... Ну этот!... К слову, даже озвучивать не пришлось, что конкретно нужно было СССР, а дети все прекрасно поняли: Белка, вскопошившись, подцепила свой черновик и подала отцу. Вот тебе и солидарность. — Спасибо. — кивнул Союз, открывши на последней странице. Тот торжественно поднял палец вверх, якобы собирая их внимание, как паутинки, и не менее вознесенно продолжил: — Итак! Учу. Но чтоб коллаж из тетрадок не делали мне! А то... Отец с хрустом сжал свой кулак, после чего пионеры поняли: дело пахнет жареным. Возможно, курица. Или что он там приготовил..? — И никому не слова. — тот приложил к губам палец. Дети повторили жест, и родитель довольно улыбнулся в один уголок рта. — Вот и замечательно. А теперь смотрите. СССР приподнял взгляд вверх, задумавшись над тем, что можно взять для примера. Как что-то на своенравие, на свободу, так и не думается, и не приходит в голову! Вот она, житейская подлость. Тот даже прищурился, поджав уголок рта. — Хм... И над каким же словом бы поиздеваться... — русский подумал, подумал, а затем махнул рукой и выхватил из всего веретена, что только крутилось в его голове, одно единственное слово. — Ай, пускай будет "яблоко". — Грушевое? — решил уточнить пионер. — [А, может, дюшес?] — спросил Украина. — Умник, это одно и то же. — [А вот и нет!] — нахмурился тот. — [А белый налив?...] — задумалась Беларусь. — [Золотое руне!] — подхватил Казахстан. — [Руно!] — поправил Неня. — [Сам ты руно, яблоки-то руне!] — Так, разговорчики в строю! — рыкнул СССР, и все как один встали по стойке "смирно, руки по швам". Правда, отцовская строгость на этом и закончилась. Тот оглядел своих дурачков, что разгалделись, как сороки, и хохотнул. — Я, между прочим, из-за вас яблок захотел. А не сезон, дорогие вы мои. Март-месяц, если что. Ну, так, для напоминания. — Я тоже теперь яблок хочу... Все непонятливо оглянулись на младшего русского, что, пожалуй, сейчас сильно отличился и от этого же неловко улыбался. Союз прыснул, помотав головой. — С голодного краю сбежал, небось. Ну, ладно. — махнул тот рукой, наконец вернувши всех к тому, чему должен был научить в абсолютной тайне. — Слово "яблоко". СССР написал слово на страничке, и дети, охнувши, уткнули носики в тетрадь. Не буквально, конечно, но их внимание вновь зацепил почерк родителя. Такой ровный и аккуратный, но в то же время простой, совершенно простейший! Так даже учителя не напишут, ну нет. В этом, наверно, и есть вся суть его прелести. — Насмотрелись, теперь продолжим. Нельзя делать вот так. — и тот резко и густо закрасил слово горизонтальной штриховкой. От этого, наверно, у всей четверки сердца оборвались. — Но и вот так тоже нельзя. — отец вновь написал слово, чему ребятня неимоверно обрадовалась, но вновь закрасил, только уже завитушками. И вновь всю прелесть уничтожил... — А не то прочитают. — объяснился Союз. — А вам ведь аккуратненько все сделать нужно! Неня, уловив способ штриховки витками, как-то удивился. — [А так можно было...?] Отец отстраненно глянул на мальчика. — ...тебя же не рожали против ветра... — [Пап!] — стукнул по полу ногой Украина, отчего коммунист немного посмеялся. Может, не для всех шутка, но свои понимают. Да и глядите: украинец и сам улыбается, как и все, ведь ему, отец уверен, даже и не обидно. — [Да ну тебя!] — Ладно, ладно. — вновь пропустил смешки СССР, продолжая незамысловатое учение. — Нужно понаписывать много слов поверх него. К примеру... Андрей. И... Роман можно. — коммунист вспомнил, что даже "яблока" не записал, потому ускорился. И записал все, что надиктовал самому себе. — И, допустим, Никита. О! Еще собаку можно. И шофер. Хорошая профессия, шофер-то! — [И коммунизм.] — подхватила Белка. — Не, — мотнул головой Союз. — Задлинное. — [А завод?] — Вот, завод подходит. Тот мельком глянул на дочку, а потом сам себе с довольным видом улыбнулся. — Видно, что моя. Ухх... — Союз задумался над следующим словом. — ...и, допустим, могила. Истории конец печальный, но у нас, людей простых и с юмором, трагедия сквозь смех. Полегли все, отсмеивая светлую память Андрею, Никите, Роману и собаке. — Пап, — ответа не последовало — смеется ведь в стол, — а что тебе другие варианты сделали, что ты с ними так жестоко? — Это жизнь. — откашлялся СССР, после чего поднялся со стола, на котором пару секунд назад смеялся от души. — Так... Ладно. Способ я вам показал, теперь идите есть. Остыло уже все! Те разом поникли, заныв. Но в голове младшего возник отменный план, от которого отцу сложно будет отмахнуться — Казахстана поддержат его братья и сестра. — [А как ты в школе учился?] — [О, — воссияла Белка, — да! Расскажи, расскажи, расскажи!] Подключились и старшие, начавши назойливо повторять одно заветное слово. Союз, устало выдохнув и поняв, что из этой клетки он не выберется, пока не удовлетворит господ. Но попытался грубостью, ибо те совершенно забыли о приеме пищи: — Так, разговорчики в строю! — рявкнул отец. — Марш есть, не то по углам часовыми расставлю. Дети сразу поникли, опустили грустные взгляды в дощатый пол, после чего развернулись по команде в их головках и поплелись в кухню, где, собственно говоря, уже расставлены тарелки, вилки, чашечки из красивого сервиза и поджидающее в сковородке мясо. Должно быть, очень питательно. — [Но ты так-то расскажешь?... Нам ведь интересно.] Союз, поднимаясь со стула, немного задумался на этот счет. Может, оно и хорошо окунуться в пелену воспоминаний и беззаботном, светлом и таком далеком детстве, которое играть и по сей день может только на струнах души. Впрочем, СССР пожал плечом. Раз хотят, то пусть узнают. — Я посмотрю, как вы есть будете, а там уже и подумаем. — Ну пап! — заныли дети. — ...я не ходил в школу. — начал отец, когда все уселись за столом и принялись звенеть вилками о посуду. Дети даже удивленно приподняли свои взгляды, жуя и пережевывая аппетитные отбивные с пюре. Но русский продолжил, оглядевши детвору: — Вы ешьте, ешьте, а я продолжу. Я не ходил в школу, потому ваш дед не хотел, чтоб я пересекался с простыми крестьянскими детьми. И потому ко мне приставили двух гувернеров. Это как учитель, только... с большей ношей обязанностей. Он должен научить тебя читать, писать, правильно сидеть за столом, разговаривать и вести себя, как полагает статному человеку. Он это делает обычно в одиночку, но мне для лучшего эффекта приставили двух. — [Гувернеры? Странно...] — задумался Неня с набитым ртом. — А какими они были? — поинтересовался пионер. Союз задумался, вспоминая, кем же были эти два безумца. Портрет первого вырисовался быстро, а вот второго... дети могут увидеть и сейчас. Коммунист хмыкнул, скрестив руки на груди, и чуть приподнял уголки рта. — Ох, они... — чуть нахмурился тот, думая, как бы получше их описать. Но пускай будет так, как он задумал. — Кхм. Они были разные, хоть оба и европейцы. Очень разные, и потому они очень хорошо ладили. И от обоих в меру доставалось, потому что я был тем еще шкодником. Дети ехидно улыбнулись. СССР, заметив эти хитрющие мордашки, закатил глазами и цыкнул. — Да, да, но учился я при этом на одни пятерки! — сразил их наповал отец. — Опять свое заладил... — вздохнул Россия, кладя в рот пюре. — [Пап, как они выглядели? — вмешался казах. — И... Как они вообще вели? Это же очень неудобно.] — Они превосходно справлялись со своей работой. По крайней мере, я знал их предметы. — кивнул сам себе Союз. Тот поежился на стуле и, чуть нависнувши над столом, протянул над его прозрачной от клея гладью свои ладони. Дети затаили дыхание, даже замерли: он что, фокусы сейчас будет показывать? — Если, допустим, я такого роста, — поднял руку СССР над столом, будто измеряет себя-коротышку, — то мой первый учитель был примерно таким. Учитель, к слову, оказался ниже своего ученика. Беларусь пропустила смешок. Отец же, прикрыв веки, посмеялся вместе с ней. — Да, вот такая вот хохма. Но он очень хорошо преподавал точные науки. Я мог заслушаться, даже и не вспомнив, что у него есть акцент. — Акцент? — удивился Россия. — Да, другое произношение. Они оба были не русскими. Но это им вести уроки и воспитывать во мне белогвардейца не помешало ни на секунду. К слову, ситуация с Союзом даже немного забавляла: вроде, из голубых кровей, почетных званий человек и, как многие коммунисты обзываться любят, "буржуй", а против белых бился. Здесь очень много пробелов, не так ли? — Первый был сперва даже добрым с какой-то стороны, терпящим, но он быстро сдулся и начал гундосить над ухом постоянное "Выпрями спину", "не швыряйся вилками", "не ставь руки на стол"! Ересь короче. — фыркнул родитель. — Умер, правда, от тифа. Никто и не думал, что его сразит болячка, ведь он плотненький такой был, здоровый, все ни по чем! Ан-нет... Резко весь тон рассказа переменился вместе с Союзом: началась часть другого гувернера. — ...но второй — это... — тот беззвучно сказал слово, известное всем, кто хоть раз видел человека сзади. Не поняли, о чем я? То самое на букву "Ж". — Он такой дебошир, что, скорее всего, тот самый Вовкин отец из класса Белочки бы лужу наделал от одного его вида. — [О-хо-хо!] — воодушевился Неня, потому что бунтарь и учитель — понятия о двух концах, сами это знаете. — "О-хо-хо" твое — это ничего. — хмыкнул Союз, пожав плечом. — Он никогда не надевал парадного платья и носил лишь крестьянскую рубашку, а штаны подвязывал лентой или что это..? — тот и сам не до конца был уверен, правильно ли он ту тряпку описал. — Но это не столь важно. Главное, что он был очень уж любящим срубить правду-матку и ставящим на место. Хотя с первым гувернером он очень сдружился. Что странно... — сам себе задумался Союз. — И много курил. Очень много. Но ничего из этого не помешало этому скандалисту обучить меня и русскому, и французскому, и немецкому. К слову, ни один из этих языков он изначально не знал. Дети хором восторженно охнули. — Да, да, именно так. — согласился со своими же детьми СССР. — И умен-то как! Чуть что, то тот читает, а под его боком его племянник с чего-то да хохочет. Думающим был, молчаливый, дельный очень. И, в отличие от первого, не сильно капал на мозги. А если и капал, то только по делу. Да, хороший. — Будет забавно, если он окажется ниже тебя. — подметил старший пионер. Но не тут-то было. Отец, тяжко вздохнувши, вновь показал планку "себя", а затем и его. К слову, голова разницы есть уж точно. — [Это он настолько высокий?! — оторопел Украина. — Это ж каким дылдой он был!] — Сынуль. — [Да?] — Он и сейчас по земле ходит. Ребятня, округлив глаза, уставилась на отца. Казахстан, кажется, подавился куском мяса. И отец, забеспокоившись, побил мальчика по спинке. Ну, помогло средство, очень помогло. — Он... — поджал уголок рта Союз. — Он не фонарный столб. Нет, второй высок, я не спорю, но он скорее... Длинный. И сам по себе худым был. Но ничего его не пронимало, вот ничто. — [А у него случайно не было попугая или крюка? А то мне кажется, что ты описываешь ученого пирата.] — хихикнула пионерка. Вместе с ней улыбнулся и отец. — Значит ты его правильно представила. Союз, поднявшись, оглядел завороженных рассказом о гувернере детей, которые уже оформили ужин и просто прикрывали своими локотками пустые тарелки, лишь услышать побольше про этого человека, и нахмурился. — Так, все. Теперь чистить зубы, умываться и спать. — Ну пап... — уныло выдохнул русский. — Ты ведь не все рассказал! — Бегом спать! — насупился родитель. — А то будете на утро, как сонные мухи. А ну живо! Те, очень уж нехотя повздыхавши, поспрыгивали со своих стульчиков, после чего поплелись в ванную. Ночные партии тоже игрались, только пободрее, повеселее немного! И Союз, чуть улыбнувшись, продолжил сидеть за столом. Все же, ностальгия — вещь приятная.