Лучший отец

В коммуналке сейчас так же тихо, как и при полном одиночестве помещения. Так бывало, когда все сидят настолько бесшумно, что можно услышать, как накаляется лампочка или дышат сами дети. Вдох, тик-так, выдох. Время выходного медленно ползет в тишине и надвигающейся тучи где-то вдалеке, ибо природа любит уравновешивать ливень и жару. А мальчики просто играли в «поддавки», пока отец с сестрой ушли покупать ей легкую куртку. Именно с подобной одеждой у СССР больше всего возни и ненужной головной боли, ведь верхняя — не хухры-мухры! Россия, изучая папину газету под видом интересного журнала, лежал на ковре напротив братьев, пока те завершали матч. Бой шел хоть и не обычный, но не интригующий. Еще ход — и Украина выигрывает. — [По новой?] — переставляет отставленные шашки старший. — [Ну его.] — махнул рукой Казахстан. — [Лучше б на речку лишний раз сходили. Духота-то!] — А сентябрь. — [Бабье лето нынче.] Тот потянулся, лениво зажмурившись, но согнулся и вздернул уголок рта, только брат тыкнул его в живот, насмешливо улыбаясь. — [Не открывай пузо.] — посмеялся Украина. — [Это у меня пузо? Сам ты пузо.] — [Пузо? Не, у меня живот. Но ты, Казах, не открывай.] — [Чего это? Может, мне жарко. А сейчас лафа такая.] — тот крестом сцепил руки на груди. — [Но ты все равно не открывай. Девчонки засмотрятся.] Казахстан, как бы обиженно пихнув мальчика, прыснул, кинув задорное «данутибя», и глянул на Россию. Уж слишком долго он мусолит одно лишь тоненькое пестрящее издание. Тот вытянул шею, как когда-то вытягивал, чтобы посмотреть и изучить до мельчайших подробностей, что же делает отец под капотом старой развалюшки. А вытягивал, потому что стоял у самой клумбы цветов, от которой метра два до ограждающих кустов желтой ромашки вдоль забора дворика дорогой усадьбы. А потом бежал играть в мячик или кататься на качельках прямо над гаражом. Так было здорово, когда они бывали у деда, где постоянно пахнет малиной, чистым воздухом, чем-то вроде серебряной стружки, скошенной травой где-то вдалеке и горячими спорами об устройстве мира. Или как их же отец воспитывает детей. Или готовит. Или почему не учит их царской жизни, как учил его гордый предок. Или еще что. Дед умел найти, к чему придраться и во что пырнуть, чтоб отец сорвался с цепей. Это очень смешно, и смешнее споров четверка не слышала, прячась в шкафу прихожей, чтоб успеть выловить все подробности перепалки двух взрослых. Бывало же тогда прекрасно и беззаботно. Жаль, теперь не бывает. Нет теперь того, у кого можно так бывать. Казахстан, опомнившись, когда брат кинул взор на него и резко закрыл сероватые страницы журнальчиком, мотнул головой, после чего ликующе хлопнул в ладоши. — [Вот ты и просекся-с!] — Чего уж сударь-то? Товарищ или гражданин. — буркнул Россия. — [Не звучит. Но это же не значит, что я поймал тебя с поличным.] — Ой, ну тебя. Сыщик. — [Ты что, батины новости читаешь? Во зануда, еще политиком стань.] — прожурчал Украина, смотря на одногодку с неким вызовом. Русский, закатив глаза, отодвинул с газеты цветной аналог и продолжил пожирать строки глазами. — Если б хотел, то и стал бы. — [Дело ли в желании?] — Дело. — [Не, Роса, это не то.] — замотал головой Казахстан. — А что то? — оторвавшись от статьи на секунду, вбросил тот. — [То — это бутылки с водой.] — [Да…] — уныло протянул слог Украина, распластавшись на ковре в теньке. — [Вот бы обливашки устроить… Последние в году!] — А нам потом не всекут? — хмыкнул Россия. — [Божишься этого, будто в жизни ни разу не получал.] — фыркнул старший. — Отца лучше не злить, сам знаешь. Считай, одолжение его нервной системе. Украина закивал, поднявшись с ковра. Тот неспешно пошаркал на кухоньку, чтобы утолить жажду из баночки, в которой те часто хранят воду, когда она таилась в чайнике до другого желания приготовить чай. Казахстан, выгнувшись в спине, закряхтел и тоже встал, чтоб не отсидеть ноги. Россия, глянув на брата, наконец отодвинул пестрый справочник и нормально взял в руки газету. — Слуш, Казах… — отозвался русский. — [Ну?] — Батя говорил тебе что-нибудь об твоих родителях? Ну, я не задеть хочу, просто интересно. Пионер прищурился, задумавшись, и кинул кроткий взгляд на брата. Он явно что-то знает. — […нет. А тебе говорил?] — Нет, но… — тот смочил подушечку пальца языком и перелистнул страницу. — Он разрешил мне порыться в его книжном. Говорил, что сам все перекопал, но ничего и не нашел, а я решил проверить. — [Ладно тебе.] — посмеялся казах. — Серьезно. Это ж важно для тебя. А что важно для брата, то важно и для меня. Те переглянулись, и на лицах родственных душ растянулась наилучшая улыбка, та, что желает счастливого будущего и всего-всего изумительного. Но это ведь советская семья, не забудьте. — [Лучше б ты мне с алгеброй помог, волонтер.] — прыснул Казахстан, поставив руки на бока. Старший цыкнул и развел руками, кстати, чуть не упав. — Я в ней сам не ку-ку! Это вон отец математик… А я в физ-- — тот запнулся, задумавшись. И выдал: —…не, это Укроп у нас физик. — [Комплимент от Росы умножить на смех Казаха делить на допитую вкусную водичку равняется довольный и ехидный Неня.] — послышалось с кухни. Все засмеялись. — Ехиднее некуда. — [Но идея класс. Пошли, поищем. Все равно заняться нечем.] — выходя из кухни, предложил тот. Казахстан вдохновленно вздохнул, закивал очень видно и заметно. Он согласен поработать над этим. Те расплылись в ухмылке, после чего поскакали в спальню отца. Россия, быстро вскочив с ковра и чуть ли не споткнувшись, смял в руках газету и побежал за ними. — Эй, подождите! Мельтешит толпа силуэтами, мечутся прыткие прохожие из павильона в павильон. Особенно женщины с их наглыми отпрысками, что только и могут в перерывах нытья и упертости посасывать своего красного петушка из кондитерской. Союз тяжко вздохнул, держа теплую ладошку дочери, что только и успевала следить за всей рекой из поспевающих схватить угодный им товар по чуть ли не себестоимости. Рынок непродовольственный, огромный — гениальная вещь, созданная людьми. Тут столько действий, столько страсти и рассуждений, что ни один актер не сыграет свою безобразную роль в спектакле об обществе низшем. Никто не сыграет такую роль лучше, чем действующие лица в рядах из торговых палаток. Вот хоть убейся, ан-нет! — [Пап, мне надоело.] — призналась Беларусь. — Но мы так и не нашли тебе куртку. — [Давай уйдем. Мне не нравятся эти люди. Их слишком много. Мне голова болит следить за ними.] Посмеявшись почти всухую, Союз невольно закивал рассуждению девочки, но все же повел ее вновь вдоль ряда. — Нам нужно купить тебе, пока сезон. Потом не найдешь. — [А мне сейчас не холодно.] — фыркнула Беларусь. — Потом, говорю же. Пионерка насупилась, нахмурившись, будто бы хищник. Но хищник на острое слово, чтоб то сразило отца наповал, и они пошли домой. — [Мне моя гимнастерка нравится. Почему ее оставить нельзя?] — Она тебе жмет. — выдохнул СССР. Порой она была упертее, чем ее старший брат. Невыносимо… Но уступить — ни коим образом! — [Не жмет она мне!] — возмутилась голубоглазая. — [Почему ты так думаешь?] — Потому что вижу. Очередь вздоху пришла и из нутра пионерки. Попробуй переспорь такого опытного игрока, который не только словно лбом об стенку бьется, но и использует порой очень несуразные ходы и способы для правоты. Даже щенячий взгляд против него не действенен! И тучи на небе собираются какие-то темные-темные… — Донь, — сократил и так сокращенное «доча» Союз, — ты же смотришь на палатки? — [Смотрю, пап, смотрю. Куда уж денусь.] Конечно, на сами палатки им смотреть не нужно было и не важно было. А зачем? Они почти что одинаковые. Беларусь, скучающе осматривая легкие или не совсем куртки, зацепила взглядом одну и встала, чтоб отец тоже закончил свой уверенный марш. — Нашла что? — [Пойдем, посмотрим.] Та потянула родителя к месту, где сидела пожилая женщина и пила чай, видимо, попутно разгадывая кроссворд из сборника. Когда они подошли, старушка закопошилась и отставила чай, вскочив. — Здравствуйте. — успела впопыхах та. — Здравия желаю. — [Здрасьте.] — Вам подсказать чего? Может, размер? — Было бы неплохо. — согласился Союз. Продавец, глянув на ту, из-за кого, собственно, двое и стоят перед ней, прищурилась, после чего надела на нос очки, ранее подвешенные на веревочку. Девочка, сразу все поняв, показала двумя пальцами на курточку армейской раскраски. — [Вот эту.] — Эту? — переспросила женщина, подойдя к подвешенным друг на друга вешалкам с серией подобных курток. Беларусь кратко кивнула, поджав губы. Просто от скуки. — Но она совсем какая-то обычная. — даже немного расстроился СССР, покачнув головой. — [В простоте красота, пап.] — утвердила свое решение та. Отец, как и продавщица, что уже снимала подходящий размер для девочки, улыбнулся от этого суждения. Третья в диалоге повертела вешалку в руке, чтоб те внимательно осмотрели товар, и после этого аккуратно расстегнула гимнастерку. Девочка сама сняла и надела, сама застегнула, обтянула вниз. Беларусь, оглядевшись, уловила взглядом зеркало и прошаркала к нему. Та повертелась, повертелась, стала прямо и вяло всплеснула руками, побочно ими же хлопнув по бедрам. — [В ней я похожа на мешок картошки.] Отцу, молча наблюдавшему за всеми действиями голубоглазой и рассматривающему очень пристально, как хорошо сидит вещица, не понравился вывод дочки. Выбрала, между прочим и как ни странно, очень хороший вариант. Другой такой ей бы вряд ли подошел. Тот сощурился, откинув корпус назад и заведя руки за спину. — На очень милый мешок картошки. — решил позабавиться он. А то чего только Беларусь развлекается? Пионерка, ошарашенно посмотрев на отца, неловко улыбнулась, после чего посмотрелась в зеркало вновь. Тот заметил, как девочка начала улыбаться искреннее и осматривать товар с большей ценностью. Все же передумала. — [А хотя да…] — Союз так даже довольно хмыкнул. Хотела продавщица расхохотаться от этой сцены, да думала, невпопад. — Еще что-нибудь примерим? Так, для сравнения. — предложил родитель. — Курточки-то хорошие, да. Стираются легко, и цвет хороший, и под любую фигуру. У нас тут еще есть вариантики, но это по вашему вкусу-выбору. — вставила свои пять копеек владелица палатки. — [Да не…] — помотала головой Беларусь, расставив руки в стороны и любуясь. — [Надоело.] Оба взрослых, переглянувшись, умиленно посмеялись. Женщина, поправив очки, озадаченно хмыкнула: — А не хотите размер чуть поменьше? Я, слепая, не тот схватила. Надо было другой. — [Да ну! Идеально сел, я считаю. Да и запаса рукава не будет.] — та закатала его, и в итоге рукав стал похож на тряпичный водопроводный шланг. Очень забавно смотрелась тоненькая рука в этом «тоннеле». Но тем не менее… — [Пап, я сделала выбор.] — уверенно сказала она и похлопала по куртке. Удивленный коммунист приподнял бровь, хихикнув чрезвычайно незаметно. — Это ли не от «милого мешка»? — [Нет, пап. Я точно все взвесила.] Почему-то растянув уголки рта, тот глянул на довольную продавщицу и кивнул. — Ну, сколько? — Погодите, у меня где-то было записано… — замельтешила внезапно та, подбежав к своему столику с двумя книжками, одна из который — сборник кроссвордов. Наконец те переглянулись так, как обычно. — Точно эту хочешь? Тебе ж и в закрытом павильоне одна понравилась. — напомнил Союз. — [Эта больше на твою похожа.] — ехидно фыркнула девочка. Тот, прыснув и скрестив руки на груди, отвернул голову на улицу. — Ну понятно… — [Тебе все понятно.] — подлила масла в огонь колкая девчушка. — Какой я разумный. Ужас. — [Самый-самый.] Вот и пришла женщина под тихие хихиканья Беларуси объявлять цену. Объявила бы совершенно торжественно и волнующе, но перебила пионерка: — [А Вы согласны, что я в этой куртке красивая?] Повертелась та в одну, повертелась в другую, и владелица палатки, слегка не поняв самого замысла вопроса, приветливо улыбнулась. — Ну, конечно же. Все по фигурке, и цвет подходит. — [А раз я такая красивая, — улыбнулась девочка в ответ, но хитро, — то сделайте мне скидку. Не всем ведь так шла эта куртка, как мне!] — Будто для тебя шита. — прыснул Союз, хотя и не поддержал идею девочки. Рамки на то и установлены, чтоб бардака не было. — [Вот именно!] — засмеялась та. — Совсем обнаглела. — также улыбаясь, помотал головой отец. Продавщица, все еще являясь ролью «Кушать подано», держала приподнятыми уголки рта и махнула рукой. — Ах, ладно! Девочка засмеялась громче, когда Союз округлил глаза. Он явно был готов к чему угодно, но не к случаю с Испанией и этому моменту. Назвав мерку поменьше ценника, женщина скрестила руки, как лежащая собака или кошка. СССР, выдохнув и начав бормотать что-то себе под нос, протянул владелице деньги — нужную сумму со скидкой — и, только та удовлетворенно взяла, взял дочку за руку, после чего те вышли. Наконец-то одна головная боль улетучилась! — Ну что, — подытожил Союз, — домой? — [Домой.] — облегченно выдохнула девочка, довольно сжав отцовскую ладонь. Казалось бы, все здорово, хорошо и мило? Но тут почти что резко укрыл асфальт своими каплями-самоубийцами ненастный дождь. Чертовы камикадзе, и что они думают о своих матерях? Хотя нет, приказ от туч, от дождя. Дождь их генерал, а его ослушаться невозможно. Чертов дождь. Нет, не дождь. Ливень. Коммунист, ахнув, рванул под какой-то навес и затолкал же туда дочку, которая, кстати, сразу прикрылась отцовской шинелью. Новая куртка, и уже испытание? Ну уж нет. — Вот черт… — рыкнул коммунист. И правда черт. Беларусь вздохнула. — [Ну, ничего. Затопит — море свое будет, курорт устроим!] Как бы не хотелось посмеяться над шуткой проказницы, СССР обеспокоенно глянул на небо. Такое темное и беспросветное… И все плывут эти тучи, и нет им конца, и словно не будет очень долгое время. Они переплывают из друг друга, собираются, рассеиваются и никак не успокоятся плакать. Умер кто? И эти тучи были настолько темными, что казалось, будто это от дыма. От дыма очень большого костра, целого сборища костров, как в октябре на сухом поле. Крестьянам это известно. Беларуси тоже. Кстати, она подрагивала и пряталась за отца, хотя по лицу не видно, что боится. И не боялась прохвостка, просто похолодало. А вода наступала. Те забрались на небольшенькую платформу, что возвышалась над дорожкой где-то по пояс семилетнему хилому мальчонке. СССР выдохнул, причем с чувственной усталостью. Утешающе ответила выдохом и Беларусь. — [И что мы будем делать?] — та глянула на отца. Союз, прищурившись и глядя на грязный поток мусора, пыли, земли и воды, что несла это все подальше от зорких глаз, пожал плечом. — Что-нибудь придумаем… Он думает. Он уже привык. Коммунист часто попадал в неловкие ситуации, хотя для такого опыта стоящих лет ему дать нельзя. Совсем рано решился на изменение. — [Да не хмурься ты.] — засмеялась дочка. — [Морщины будут.] Тот не хотел улыбаться, совершенно не подходили сейчас приподнятые уголки рта. Они сами вздернулись при смешке. А как же нет, раз одна особа стоит под боком и пытается выудить из тебя настоящую улыбку? — [Ну красивее же так.] — склонила Белка голову вбок. — Ты все простое любишь. И правильно любишь. — сам себе закивал СССР. — Зачем весь этот блеск? — [Блеск красив, но когда он от серпа в поле.] — Наилучший опровергающий пример. — облегченно посмеялся родитель. — [Вот видишь! Я могу вздернуть, только глянь!] — горделиво скрестила руки на груди та и приподняла подбородок. Хвалится. А ливень и не думал заканчиваться. Все льет и льет, и за завесой этого природного душа не видно ровно ничего. Такое непонятное, неизведанное. Видимо, где-то под дождем проходил человек, но острые удары бесконечных капель сразили немощного наповал, и тот слег где-то. А это просто сильный дождь. Дождь, черт возьми. Становилось жутковато. Как они вернутся домой при такой-то погоде? Чтоб они еще были недалеко остановки, так нет, какая-то рыночная трущоба. Все больше вздыхал и хмурился коммунист, когда девочка заходила за отца и крепко сжимала его ладонь. Она холодная. А у Беларуси горячая. Отвратное сочетание, ведь Союз может отсчитать пульс. Отпустить? Лучше умереть стоя, но с папиной ладонью в руке. Становилось жутко. Нет. Становилось страшно за свое будущее. — Хоть бы мальчики из дома не выходили… — [А мы как? Нам же тоже как-то домой надо.] СССР, глянув в маленький переулочек из торговых мест, хмыкнул и подошел ближе, чтоб разглядеть детально. Утоп в воде и мусоре, но зато крыт и недоступен от верхних атак дождя. Коммунист быстро смекнул, что делать. Беларусь, тоже подойдя к краю платформы, глянула мельком, но ничего не выловила. — [Есть идея?] — вопросила дочь. — Еще какая. Тот немного присел и нагнулся, как если бы они играли в чехарду. Белка глянула на отца немного неуверенно. Однако девочка очень догадливая — та кивнула и улыбнулась, подбежав к отцу сзади и запрыгнув к нему на спину. Не каждый день ведь катает! Тот выпрямился и оглянулся на пассажирку. — Держись только. — [Держусь!] — захихикала пионерка. Союз любил, когда его дети смеются. И потому улыбался, и сейчас не исключение. Коммунист спрыгнул с платформы на несильный ручей, чтоб пройти в этот самый ряд для продавцов. Девочка вздохнула очень расстроенно. — [Ну вот, ноги намочишь… И шинель! Шинель хоть бы поднял!] — Не волнуйся, не испортится. — хмыкнул СССР. Как же им повезло, что вся часть этой торговой площадки оказалась крытой. Тот нес дочку, а она просто уткнулась в папин воротник шинели и сидела, смотрела вперед, куда же родитель шагает. И под носом запах дешевого порошка и чего-то непонятного, будто сырость от той же непогоды. Непонятно, почему, но этот запах сроднился и почти что убаюкивал. Беларусь уснула и так дремала до самой остановки, и на остановке тоже. Союз не разбудил ее, ведь знает, насколько крепок ее сон ночью вместе с этой шумной ребятней и амбициозными идеями. А потом слегка корил себя за это — радуга на фоне уходящих туч получилась очень красивой.

1938 год. За пределами страны.

Австрия еще переводил дыхание. Он не думал, что смог так просто поддаться нацисту. Тот явно даже и не мог предугадать, что с ним случится подобная чертовщина. Что же произошло? Расскажем поподробнее. Некогда на заседаниях те много раз встречали взглядом такую выделяющуюся фигуру, как Рейх. Не узнать немца было крайне сложно, ведь такая стать и походка имелась только у полагающих людей. Даже Италия так не расправлял плечи и не оглядывал всех, чтоб те скукожились, как изюм, как это делал Германия. Фашист, конечно, тоже вселял страх… Но вы только посмотрите на этот ястребиный взор. Если ты хоть раз пересекался с ним, то тебе наверняка знакома эта боль в висках и на сетчатке глаза. Он пробивал им насквозь, склоняя свою добычу к земле. Потому что так проще. Потому что так веселее. Австрия, пока мирно сидел и записывал какие-то важные моменты, резко почувствовал на себе что-то тяжелое и сковывающее. Такое же, как если бы на того резко рухнул шкаф с уже разбитым фарфоровым набором из не пойми чего — весь состав уже был осколочной композицией. Ему не нужен фарфор, но ощущения, нахлынувшие внезапно, очень напугали. Тот тряхнул головой, попытавшись поднять ее и весь корпус. Австриец поскакал взглядом по присутствующим, по говорящим и сразу же бросил идею. Рейх, хоть и сидя в полоборота, сверлил беднягу взглядом, да так, что тот почувствовал еще пару иголок на его голове. Эта давка мешала думать. Он совсем спятил, раз забавляется над случайными прихожанами? Австриец только сейчас понял, что он был не случайным. Прекрасная пора — начало весны. Уже светлее на улице, не так щиплет нос, все мирно оживает от зимнего дрема. Лепота, да и только! Март был любим Австрии, потому что он очень наслаждался просыпающейся природой. Уже те же воробьи и синицы щебечут по-особенному, они уже не собирают товарищей на званый ужин. Так бы австриец и наблюдал за этими миловидными пташками, если бы они резко не вспорхнули от шумного крика ужасающих черных птиц. Вороны усыпали небо, как принесенные ветром пылинки пепла на чистом песке. Их много и становится еще больше. Казалось, именно австрийское небо им приказано плотно закрыть, чтобы тот не увидел спасительного просвета. Еще как на зло и пасмурно стало. Австрия забежал за ближайший навес и обнял себя руками. Сердце колотилось, легким мало места в груди. Еще и вороны не закончат свой гимн победы. Страшно, очень пугающе. Но это не предел. Страшнее стало, когда тот понял, что под навесом Австрия не один. Европеец медленно повернул голову в сторону попутчика в бегах от беды и пугливо ахнул — рядом с ним находился некто в противогазе. Непонятно, мужчина это или парень, но вид его настораживал. К тому же… Почему в противогазе? Австрия, завороженный таким необычным, сузил зрачки, когда заметил Железный крест, подвешенный на карман. Это немец. Другие такую не носят. Да и не все немцы носили, только военные. И даже не все военные — низшие чины не достойны такого почета. Еще больше дрожь пробрала австрийца, когда на фоне темно-серого рукава привлекла яркостью красная повязка. Многие уже знали, что это значило. Да и недавно узнали — утвердили символы три года тому назад. Чудовищно себя чувствовать, если рядом с тобой стоит национал-социалист. Они внезапны и непредсказуемы. Может, он просто стоит, а может и помышлять что-то. Австрия очень надеялся, что на его территории ему делать нечего, и он просто возвращается домой. Иначе будет худо. Вскоре приехала машина с другими нацистами. Те не смотрели на своего товарища, а сверлили взглядом Австрию. Он повернулся к боязливому, достопочтенно кивнул и процедил сквозь маску:"Аuf Wiedersehen». Только напуганный вздрогнул, как немец, не сводя с него взгляда, поплелся к своим соотечественникам. Тот сел в открытый кузов, где сидели такие же нацисты в масках и следили за Австрией пристально-пристально. Все, почти все. Водитель тоже следил, но на мгновение оторвал взгляд, чтоб завести машину и тронуться в путь. Дальше же не увидеть, смотрел ли он в его сторону или нет, но ощущалось давление от этого состава «не пропусти лишний вдох». Машина уже уехала, а чувство осталось. Они не одни. Австриец сглотнул, ведь горло пересохло от драного напряжения. Что-то фюрер готовит… Теперь он понимал, что имели ввиду те рядовые, когда незаконно меняли флаг на одной из улиц. Причем на свой, родной, такой ужасающий со своей свастикой, утвержденный в недалеком тридцать пятом, с красным оттенком по всему полотну. Казалось, углом флага Германии можно было вытереть несколько литров крови, и цвет ни за что не изменится. И сейчас этот цвет, что ярко бросался в глаза среди серых и светлых стен архитектуры, пугал больше, чем что-либо. Они не просто так его меняют. Точно не просто так. Австрия, наконец очнувшись, опомнился, как только услышал первый выстрел. Промахнулся рядовой, теперь он же жеманно, даже с некой скукой перезаряжал огнестрел. Сослуживец с лестницы тоже попытал попытку попасть в зайца — тот, медленно достав пистолет, направил дуло четко на австрийца и нажал на курок. Не спохватись европеец, как словил бы пулю прямо в лоб. Он задыхался от множества воздуха вокруг него, будто бы сжимаемого немецкими войсками, чтоб их добыча точно сдалась. Австрия почувствовал, как сзади тоже наступают. И не только сзади. Они окружают со всех сторон, не давая даже малейшего шанса на спасение. Не зря фюрер изучал способы психологического воздействия на разум «низших» и арийцев. У него получилось совершенно хорошо. А круг сжимался. Австриец метался то в сторону, то назад, но куда ему отступать? Видимо, это конец. Тот просто упал на колени, что и так подкашивались от нервов, и опустил голову. Он сдается без войны. Австрии не выиграть эту игру. Ее, как тот понял, выигрывает только Рейх. А фюрер, звонко отбивая каблуками шаги, подошел сзади и пролепетал так слащаво, как только уже мог уловить европеец: — [А ведь мы следим за тобой с самого февраля. А ты не заметил.] — тот пожал плечами, приподнял уголок рта. — [Грустно.] Сейчас апрель. Все начинает зеленеть, просыпаться, теплеть и нежиться в солнечных ваннах. Все, кроме Австрии. Он не успел словить момент, чтобы также наслаждаться апрельским солнцем. Теперь он просто часть Германии, которая сидит, как малая собачка, и изредка кивает головкой, причем послушно так, непреклонно, лишь бы не трогали и не били лишний раз. Это подстава, он чуял. Но откуда точно веет предательством — не известно. Не принюхаться, черт подери. Австрия, все-таки, не собака. Хотя… В глазах нациста он кто угодно, но не достойный противник или даже просто гражданин. Он просто псина, с которой можно играться. А страшнее всего то, что он будет не первой псиной и точно не последней. Австрии уже не время погружаться в круговорот мыслей — воздух разрезали три четких щелчка замка двери. Отворивши, немец, что весело беседовал со своим соотечественником на родном языке, посмеялся и закрыл дверь с гласным хлопком. Австрия даже сжался. Запах от зловония концлагеря — гниль, кровь, грязь, крики и боль смешались в один флакон чудовищного парфюма — заполнил сырую комнату. Ариец, что-то пролепетав про себя, подошел к столу и замычал. Думает, чем больнее. Одна пленка его особо манила — Австрия выловил это по незначительным, но многократным движениям руки в сторону той самой —, но выбор остановился на уже потрепанной, потертой. Она уже знает толк в нанесении увечий, много лет прослужила верой и правдой своему садисту. Немец потер ручку плети, хлестнул по воздуху, а после согласился. Австрия опустил усталый взгляд на мокрый, грязный пол, лишь бы не видеть присутствующего. От такой картины ком медленно подступал к горлу и застревал там. Отвратительно. Но это заточение, а заточенным жизнь сладкой не подают. Ешь то, что дают, а то и вовсе вышвырнут умирать. Еще одно колебание воздуха. Австриец выдохнул, сполз со скамьи на липкую гладь каменной плитки и сел, придерживаясь руками. Тот прошептал в пустоту: — [Берегитесь…] Хлестануло по спине.

Тот же год. Рубеж.

Не хотел джентльмен очнуться в зале, где когда-то стоял в оковах при всех присутствующих. Тот, вяло оглядев все, что окружало его, медленно промычал и фыркнул, поднимаясь. Жутко болела голова. Ныло все тело, особенно обожженная спина после нападения и контратаки. Те хотели бежать, но от немцев просто так не скроешься. Англичанин не мог спокойно спать, пока рядом существовала такая катастрофа, как нацист. Почти что клевал носом, иногда подрагивал, хотя и совсем незаметно — сил не осталось. Но глухое шипение перебило эту слабость, что резко превратилась в любопытство. Героичный француз тоже подвергся нападению, причем, как понял англичанин, совершенно спонтанно. А что он может, раз в стране неразбериха? Еще и очаг опасности почти впритык к границам. Чертов режим. Оба резко зажмурились по громкому стуку ладони о гладь стола. Германия оглядел обоих еще не до конца пришедших в себя соперников и, удовлетворенно улыбнувшись, начал: — [Вы такие слабые. Даже не интересно. Ничего другого не придумали, что ли?] Социалист, отвернув голову и зашипев громче прежнего, сжался. Великобритания поднял взгляд на немца, просто покачнулся и опустил голову. Рейх приподнял брови и, надменно растянув уголки рта, медленно поднялся. Он чувствовал это прекрасное ощущение господства над теми, кто когда-то связал ему крылья. Отец пал, а мучаться ему? Но ничего… Они все поплатятся за всю германскую ветвь. — [Молчите… Что же, сказать нечего?] — насмехался над ними Рейх, пока еще мог заставать их в состоянии «ни рыба ни мясо». Очередной хлопок, и наконец те хоть и невпопад, но дернулись. Франция, резко мотнув головой, надавил на виски и только и успел прошептать: — [Падла]… Немец, низко посмеявшись, схватил нотки поддержки и от союзника. Италия, что опирался о трибуну, глядел на тех не менее горделиво. Рядом тряслась сломленная Рейхом девица, что также устала от нервоза и наближающейся смерти. Франция, хлопнув себя по лицу, немного взбодрился, после чего все же узнал в дрожащем силуэте Чехословакию. Что-то это да значит. Те наконец подняли нужный взгляд на фюрера, который воспринял их ненавистные блики в глазах как старт для выполнения плана. — [Вы очень слабы. Мне даже поиграть толком с вами не удалось.] — блаженно произнес Рейх, будто пытался снова убаюкать их в сонное состояние. — [Но я могу дать вам шанс. Вы хотите получить его?] Очень болезненно пришелся им удар от Германии. Шанс переиграть партию равнялся солнечному лучику среди затянутых тучами небес. Великобритания, слегка покачиваясь, все прожигал Рейха взглядом, прожигал, но его защиту никаким пламенем не пробьешь. Немец, кинув на того свой острый взор, блеснул злорадством, и тут он осекся. — [Что-то ж ты хочешь…] — пробормотал социалист. — [Подарки дарят только послушным детям.] Остальные страны, присутствующие на этом спектакле, просто мимолетно перешептывались, пока фюрер выносил вердикт. Заведя руки за спину, тот развернулся и неспешно, чтоб все четко смогли отсчитать его шаги, подошел к дрожащей девушке. — [Я вас победил… Но мне нужно восстановиться.] — приложив свою леденяще холодную ладонь к щеке Чехословакии, продолжал тот в том же темпе. — [А предприятия у меня… Разрушены.] Бедняжка взвизгнула, когда нацист резко сорвал ладонь с ее лица, попутно попытавшись захватить часть плоти с собой. Франция готов был сорваться с места, но сразу же ощутил дуло над головой. Фашист, призванный на представление в главных ролях, сладостно улыбнулся. Его коварный союзник разбавил действия монологом: — [Я уже все решил за вас. Вам осталось лишь быть примерными и подписать соглашение.] — из-за пазухи в белоснежной перчатке показался сверток, который легко раскрылся благодаря Рейху и зацепил внимание двух решающих особ. Те задумались, изучая документ. — [Это в ваших же интересах.] Великобритания, шикнув, кивнул и протянул руку, чтоб получить ручку. Ему терять нечего. Германия по-соколиному прищурился, легко цокнул языком и вынул из кармана свою любимую, ту, что блестит и черная, и протянул монархисту. Хотел Франция закричать, но в горле настолько пересохло, что, казалось, не выпьет он хоть капли, как все внутри просто очерствеет. Нацист, глянув на француза, удивленно вскинул брови, хотя с места не сдвинулся — Великобритания оставляет подпись. Только тот справился с задачей, как фюрер, чуть свернув в руках договор, медленно подошел к социалисту. — [А ты?] — спросил тот, нагибаясь ко Франции. — [Я не отдам Судетскую область. Она не моя, чтобы ей так распоряжаться.] — [Вопрос состоит лишь в том, согласен ли ты на это или же хочешь умереть.] Француз зашипел и опустил голову вниз. Это неправильно. Тот хотел вновь сделать рывок, но быстро вспомнил об пистолете у лба, когда Италия стукнул им прямо в макушку. Социалист хотел растянуть больше времени, чтоб могло произойти некое спасительное чудо. Минута, две. Фюреру это поднадоело. — [Раз… Два…] — неторопливо начал отсчет немец, когда фашист тряхнул огнестрелом и приготовился подарить голове француза пару свинцовых. Теперь стало не смешно. На прерывистом «Стреляй», по счету десятым, Франция все же отреагировал: — [Стойте, стойте!] Нацист, запнувшись и сразу растянув едковатую ухмылку, отодвинул от головы того пушку тремя пальцами и подсунул договор, а после и ручку. — [Теперь твой черед.] Великобритания, который все это время находился в неком полудреме, оживился от сцены под боком и стал пристально наблюдать. Все сзади — те, что лицезрели весь отвратительный процесс — тоже зашуршали, чтобы увидеть, как Франция подписывает договор. Тот неаккуратно принял ручку и, глянув на нее очень задумчиво, хотел уже выводить подпись, но тут же отдернул руку от резкого возражения: — [Польсце тоже нужна часть!] Все обернулись, чтоб посмотреть, что за наглец прервал столь интригующий процесс. Польша явно выделился из толпы, когда крикнул свое желание и вскочил с места. Казалось бы, ростом не вышел, а прицепил внимание всех. Германия неспешно обернулся глянуть на смельчака.Тот склонил голову к плечу и сощурился, чтобы засечь все детали насущной жертвы. Видно было, как Польша слегка потрясывался не то от холода, не то от страха. Будто бы впервые заявляет о своих желаниях и никогда не практиковался в этом. Каждый раз как первый, что ли? Германия переменил плечо. — [Какую же?] — наконец оборвал акт молчания немец. Поляк, который и до этого момента боялся встретиться с пронизывающим взглядом фюрера, потупил взгляд в пол и на мгновение сжался, потому что явно и сам не был готов к своей храбрости. — [Тешинскую…] — пробубнил тот почти что себе под нос. — [Громче.] — скомандовал Рейх. — [Тешинскую…] — сказал Польша уже чуть громче, но все еще неслышно для нациста. — [Громче!] — этот мямля достал. — [Тешинскую!] Вновь по рядам прошелся интенсивный шепот, как если бы кто-то внезапно зашуршал фольгой. Фюрер, изогнув одну бровь от недовольства, громко стукнул каблуком по паркету. Мгновенная тишина, причем как гробовая. Лучше его не злить. — [Почему?] Польша, как выхватил тот, хотел даже что-то сказать, но, видимо, споткнулся о собственную недодумку мысли. Потому, только открыв рот, он сразу его закрыл. Не вышло. Хотел фюрер сказать что-то «наповальное» для вставшего, ибо он абсолютно нарушил планы немца, и теперь придется догонять время, да вслед поляку выскочил Венгрия. — [Мне тоже нужна!] Теперь стало интереснее. Когда ты в одиночку хочешь чего-то, ты должен обосновать цель, не так ли? Не имеет она смысла, когда одно и тоже хотят уже двое. Даже если по разным причинам, все еще там же есть какая-то блестяшка, которая привлекает всех сорок. Привлекло и Германию. Признаться, внутри и он сам захотел эту область. — [Ладно.] — удовлетворенно оскалился фюрер. — [Пускай и вы возьмете.] Одному из этих желающих он бы и отдал несчастный кусок, ибо профашистский режим нужно еще постараться установить. Два нацелились? Пусть делят, как хотят. Сейчас не это важно. Немец, ускоренно обернувшись обратно к абсолютно раздосадованному Франции, протянул договор, приподняв уголок рта. Социалист отсек ось между ручкой, своим местом для подписи и подписью Великобритании. Тот насупился и, помотав ручку между пальцев, прошипел: — [А вы у нее самой спрашивали, будет ли она отдавать вам Судеты и Тешины?] — [А она не против.] — оскалился Рейх, кинул взгляд на Чехословакию. У нее было, что сказать, вот только говорить это в спину равносильно диалогу больного со стенкой. Та прохрипела, будто бы проглотила воздух, который набрала для торжественной и сильной речи. Вот черт. Все поняли одно. Ни у кого никто ничего не спрашивал. А что еще страшнее, решать теперь должен не захватчик, а такие же жертвы, как и Чехословакия. У Франции рука подрагивала, и подрагивала так, словно так и хотела вывести совершенно другую подпись. Но он это сделал — извилистая вытянутая закорючка уже красовалась на листе. К сожалению, Чехословакия ему не так дорога, как француз сам себе. Германия выпрямился и блаженно выдохнул. Они смотрелись так жалко свысока. Такие немощные и неспособные… Как котята. Рейх не любил эту разносящую заразу живность. Тот свернул соглашение и махнул рукой Италии, чтоб спрятал пистолет, и медленно направился к выходу. Уже на следующий день они разделят свои лакомые кусочки сладости. Девушка, что томно выдохнула, обмякла, спустившись на пол. Француз был на низком старте: они еще не ушли. Тот рванул к Чехословакии, когда Великобритания монотонно произнес: «Мы потерпели полное и сокрушительное поражение». Франция, оглядев бедняжку и поднявши ее голову, повертел ее очень слабо, чтоб лишний раз не навредить. Та приоткрыла глаз, чтоб посмотреть на нарушившего ее покой, и хныкнула. — [А я так много хотела оставить для Чехии…] Социалист, уж очень расчувствовавшись, обнял Чехословакию, немного повертевшись. Это неудобно, когда твой союзник скован цепями. От них же и от чувства незащищенности по телу Франции прошелся холодок, особенно мурашки пробежали по спине и рукам. — [Может, мы можем еще что-нибудь исправить? Вытащить тебя!] — [Ты мог это сделать, когда подписывал договор…] — то ли рыкнула, то ли издала сухой всхлип — без слез, плакать не хотелось — Чехословакия. Она сильна духом, но сразить этим Рейха совсем не вышло. Франция, опустив голову и прикрыв веки, сжал объятия. Та должна была уловить темп его сердца, как оно отстукивает простое «мне жаль». — [Но мы…] — [Успокойся. Уже ничего не попишешь…] Кольнуло, и кольнуло больно, ибо это правда. Социалист съежился, сжался, но жертву представления не отпустил. Ей это нужно, он чувствовал. Великобритания, наблюдая, как его союзник скукожился на несчастной, мотнул головой и привстал. — [Франция…] — [Хоть бы утешил.] Конечно, упрек приравнялся сейчас удару ниже пояса, но не в этом суть. Часики-то тикают, время готовиться к чему-то страшному. Может, отдав агрессору желаемое, они и потушили его желание пригреться на оккупированных территориях, но ничего гарантировать нельзя. Тот направился в выходу. Франция, не обратив внимания, как монархист и джентльмен в одном флаконе вышел из зала, помотал головой. — [Молодец, ничего не скажешь…] — [Он может столько же, сколько и ты. А ты тут бессилен. Хватит.] — покачала головой Чехословакия, глядя на социалиста, как на какого-то дурачка. Будто бы его обида на Великобританию что-то изменит. С этой фразой нельзя не согласиться. Они, считай, сами отдали пташку в лапы злобного хищника. Но Францию как переклинило. Он понял. Помочь Чехословакии могли лишь те, кто не поддался фашистскому движению. Сам француз и англичанин, хотя и варианты хорошие, отпали сами собой. Еще вокруг куча стран, что могли, действительно могли оказать поддержку… Но зачем такое количество каких-то других, если есть один сильный и нужный союзник? — [Совету он тоже не дал слова?] — выплеснул в тишину, что успела нависнуть над ними, француз. Та, не поняв сути, кратко кивнула. Он воодушевился, после чего крепко схватил ее за плечи и кивнул. — [Проси его. Он точно поможет.] Франция, как бы не хотелось ей признавать, был чертовски прав. Коммунист — один из немногих, кто оказывал поддержку за «просто так, чтоб рос большой». Хорошо, что француз успел ухватить его за рукав когда-то тогда. Но бедняжка тяжко выдохнула. — [А он-то что сделает? Ты не пойми неправильно, я верю в Совета, но правда…] Франция, решив, что это толчок для действий, отпустил наконец Чехословакию и рванул из зала к будке телефона. Хоть бы дозвониться, чтоб пришел. Долго пришлось висеть бедняжке на цепях. Она натерла мозоли, кисти зудили и обливались противной жидкостью, еще и горячий металл сносил крышу от остроты прикосновения. Больному все отдается четче и звонче, чем нормальному человеку в здравом уме. У них своя политика, свой строй и своя идея, и страхов больше. Больной перестает быть похожим на человека, когда уловит что-то, что огласило бы ему начало наступления. Наступать друзья не будут, а враги — за милую душу. Чехословакия, услышав, как кто-то — вроде двое или трое, шайка небольшая — идет в зал, причем один, видимо, мечется туда-сюда, пока другой просто отчетливо идет к своей цели. «[Слушайте… Какая метафора]», — подумала та, когда в проеме двери появились нарушители тишины. Франция так усердно танцевал, так уже прыгал вокруг Союза, пытался разъясниться с разных сторон, что тот насупился и — та по губам прочитала — прошипел:"Блоха французская…» Точнее не обзовешь. — Оставь. — кратко выразился русский, кинув взгляд исподлобья на Чехословакию. Франции дважды объяснять не пришлось — тот, отступая, вышел в коридор и закрыл дверь так аккуратно, насколько мог. Союз не терпит упреков, хотя социалист и сам не из робкого десятка. Очередь действовать коммунисту. Тот окончательно выдохнул, медленно подошел к жертве. Она выхватила, как он смотрит не на нее саму, а на то, как сильно натерли острые запаянные края оков. Садист? Ни в коем случае. Хочет узнать, чем помочь сразу. — Давно? — [Относительно недавно.] — Вот козел. Та не сдержала двух кратких смешков, ведь прямолинейность СССР порой забавляла даже в самые трудные времена. — Чего смешного? — удивился русский. — [Быстро же ты подбираешь, что чем обозвать.] — Для всего есть свое имя. Та понимающе закивала. Но ей все равно не нравится, что он осматривает ситуацию. Чехословакии не поможешь, а он все ищет зацепку и ищет… — [Славянин?] — Славянин. — [Тогда брат.] — Брат… — [Хватит!] — не выдержала девица и тряхнула цепями. — [Ты не поможешь!] Союз не хотел казаться непонимающим, но что здесь поймешь? Ей что, совсем уже плевать, раз так отчаялась? Выдох, тот сложил ладони вместе, как если бы начал молиться. Молиться логичным пояснениям. — Послушай. Я знаю, что Франция отдал тебя ему. И им. Я знаю, я его слушал и слышал, блоху эту. Но пойми: мы можем противостоять, пока у одного из нас не связаны руки. Тот развел ими же. — Ради чего я здесь? — [Не знаю. Это была идея Франции…] — созналась та, опустив взгляд уж очень обиженный. Она виновата, что погрязла в этой трясине? Разве виновата? — Тогда дай мне хотя бы что-то сделать. Я могу, правда. Чехословакия, и вовсе отвернув голову, тихо, но очень тяжко вздохнула. Будто бы все тяготы, все переживания собрались в один ком, вмешались со смесью газов внутри и вырвались наружу. Союз аж отстранился. Почувствовал этот ком. — [Чем ты поможешь.?] — Я мог бы… Тот внезапно понял, как не придумал, что сказать заранее. Вот досада. — [Ты понимаешь, что и сам не знаешь, что делать?] — А ты понимаешь, что слишком рано сдалась? — [Вовремя. Потому что уже поздно что-то делать.] СССР сунул руки в карманы шинели, выгнулся и выдохнул. Чехословакия даже не шелохнулась, когда тот начал обходить сцену вдоль и поперек в поисках решения. Та уже мысленно готовилась к ее приговору. — Ладно, не буду доставать этим. — сдался Союз предлагать ей способы. Та еще больше обвисла как тряпичная кукла. Эта тишина была лучшим благодарством, что только Чехословакия могла дать. Уже сил нет даже на нервы. Та даже не ахнула от неожиданности, когда почувствовала, как русский обнял ту и немного помог привстать, чтоб руки не так сильно болели. Жалко эти ручки — синюшные уже от того, как отекли в одном таком положении, и всю Чехословакия было до безобразия жаль. Но та просто открыла глаза и приподняла голову, чтоб разведать все. — Держись, сестрица. — прошептал Союз твердо. Этого ей и не хватало больше всего. Чехословакия, наконец совсем слабо улыбнувшись, закивала не менее опустошенно. Из глаз брызнули маленькие чистые капельки слез. — [Я постараюсь, брат.] Чехословакия мучалась всю ночь, которую бедняжке довелось провести в чертовых оковах. В этом и был замысел немца — заставить ее страдать. Та сразу поняла, что несчастной придется несладко, когда фюрер открыл дверь и медленно вошел в зал. Он вновь улыбался так, будто бы состоит из чего-то кислого на привкус. Отвратительно. — [Удобно?] — насмехаясь, повернулся к ней Рейх. Хотелось послать этого черта на его Родину, да чтоб не возвращался. Но ответа нет — зачем слова, если есть презрительный взгляд? Тут все и без слов предельно понятно. Нацист, неспешно подойдя к жертве, прищурился, словно коршун, и пропустил три едких смешка. — [Я был с тобой бесчестен…] — промолвил Германия ну уж очень приторно. Он явно тренировался так говорить. — [Дашь мне шанс исправиться?] Чехословакия, когда тот протянул ей свою ладонь, резко отвернулась и зажмурилась. Сейчас цапнет, гад! — [Не испытывай мое терпение.] — не меньше ласкал уши тембром голоса он. Однако, от этого тона уже содрогается все внутри, сжимается сердце, а потом, когда наконец выдохнешь небольшую порцию, начнет колотиться, как сумасшедшее. И легкие горят — дышать не хочется, а нужно. А если он увидит, как ты дал слабины, то все, проглотит целиком и не подавится. Немец, поняв-таки, почему Чехословакия не отвечает, загадочно приподнял уголок рта и вновь сунул руку за пазуху. Она не открывала глаза, но по звукам определила, что тот достал документ. Хоть бы забыл ручку… — [Ты можешь решить быстрее, если я…] Жертва еще больше сжалась и отвернула голову, ибо это так давит на голову. Та различила, как он запустил руку в карман, пошаркал там, поскрежетал, а потом вытащил что-то. Не хотелось Чехословакии глянуть из обыденного любопытства и сразу же сильно зажмуриться от металлического блеска миниатюрного, почти винтажного ключика. Фюрер вновь приподнял уголок рта наинадменнейше. Тот сделал к ней шага и за это же время взял край договора острыми зубами. Он что, затачивает их? Девушка пыталась отвернуться еще больше, даже начала дрожать — адреналин придал сил, как ни странно —, лишь бы Рейх побыстрее ушел. Чехословакия почувствовала, как немец почти вплотную подошел к ней, как взял за запястье. Щелчок. Второй. Окова с лязганьем упала на пол, а рука несчастной, вся красновато-синяя и липкая, осталась в цепкой хватке фюрера. Но Германия нянчиться не стал — тот безразлично отпустил ее, наблюдая, насколько тяжко она бьется об бедро заключенной, как она вскрикивает ничтожно сжато и почти подскакивает, как девушка шипит и пытается отдернуть ее от тела, но у нее это получается крайне сложно. Руку резко обожгло, когда она ударилась — мозоль, видимо, самая большая, лопнула, и все содержимое вылилось за рану. Печет, а не горит, и леденит одновременно — жидкость имеет свойство забирать тепло. Страдалому человеку это сходит на последствия апокалипсиса, только на их же теле. На их драгоценном теле. Чехословакия молилась про себя, чтоб нацист не проделал то же самое со второй рукой. Если сделает, то она рухнет на пол и будет трястись от боли и усталости, а он — смаковать ее жалость одним только взглядом. Плевать, что эту руку могло и оторвать от такого напряжения. Плевать, что от болевого шока она и вовсе вырубится и упадет без кисти, плевать. Она ничего не подпишет. Но Рейх продолжал издеваться: — [Ты же правша, верно?] — раздались точно такие же два щелчка, и Чехословакия упала на пол, будто мешок с песком. Она мямлит что-то в пол, сухо всхлипывает, но не поднимает взгляда. Бедняжка не хочет, чтобы все это продолжалось вот так. Фюрер, совсем тихо присев к ней, склонил голову и прищурился. Никто не знал, почему, но Германия испытывал некое блаженство, когда видел измотанное, измученное и изувеченное тело. Особенно доставляло это удовольствие нацисту, если это тело так побито по его вине. Он выхватил договор, что успел еще вылететь, когда та падала, осмотрел уголочек. Мокроват, но так ли не лучше? — [Они так просто отдали тебя… Жалкие, жалкие псины! Одним словом — червяки!] — начал будто бы успокающе он под сбивающиеся всхлипы. — [Могли бы и помочь, они ведь союзники. Но что в итоге?] — [Прошу…] — просипела бедняжка между истерикой. Контакт налажен. Фюрер доволен. — [Ты можешь исправить ситуацию. Знаешь, как?] Как же растеклось тепло в груди хищника, когда девушка, вся побитая морально и физически, приподняла голову, чтобы глянуть сквозь полные рек из слез и уже опухшие, раскрасневшиеся глаза. Он, видимо, наклонился к ней, но больше в сторону зала. Рейх, пересев на колени и положив соглашение с ручкой подле себя, положил ладони на грязный пол сцены. Сколько же тут ажиотажа происходило!.. И сражения, и мир, и даже дружба! И все это теперь на белоснежных перчатках немца. — [Я возьму лишь Судеты. Остальное — твое. И никогда не трону тебя более, даже если надо будет пройти.] — ласково — она прочувствовала желчь — прошептал немец, слегка склоняясь к той. Германия — последний, кому можно доверять, и он всегда останется в этом списке подлецов. Никогда не узнаешь, что за праздник для тараканов в его голове, сколько скелетов в шкафу у фюрера. Но он из масти «имеющих власть», и потому каждый отказ равнялся летальному исходу. Либо Судеты, либо ничего. Чехословакия, всхлипнув и выдохнув целую лужу из слюней, что скопилось от истерики, попыталась сглотнуть все эмоции, а потом дрогнула рукой. Нацист улыбнулся. Все-таки правша. Тот, легонько пододвинув к ней листок вместе с ручкой, двумя пальцами захватил пишущий предмет и подкинул жертве в ладонь, точнее в ее тыльную сторону. Чехословакия, чуть приподнявшись, взяла черную ручку и очень трясущейся рукой ткнула в лист, оставляя там гигантскую точку протекших чернил. Казалось бы, не придержи немец лист, она б запросто порвала договор своей подписью. Резкость — результат усталости. Тот резко отобрал тяжелую ручку, выдернул соглашение и вскочил, цокнув по полу каблуком до жути громко. Так, чтоб она аж вздрогнула и вновь упала на пол, а там уже зашипела от спонтанного удара головой. — [У тебя месяц на подготовку.] — сладостно — лишь для себя — пролепетал Германия, сворачивая договор, пока Чехословакия провалилась в обморок. Властитель вытряс у несчастных то, что так сильно жаждал. Осталось потерпеть.

Ноябрь.

В этот день вороны каркали громче обычного. Веял ветер очень влажный, сырой и слишком сильный, чтобы не заставить зажмуриться от такой трагедии. Мать, героичная мать стояла и, когда сама потрясывалась, пыталась успокоить свое чадо. То такое встревоженное, напуганное, но ничего не поделаешь. Еще и младший в пеленках боязливо метает взгляд по залу, чтоб увидеть того «бабайку», которого боится брат, и начать плакать. Чехословакия заранее попросила кого-нибудь сидеть и закрывать им глаза или вообще сидеть с ними не в зале, лишь бы их психика не пострадала от такого ужасающего представления. От одних только детей под боком сходишь с ума. — [Мамочка будет жива…] — поглаживала старшего Чехословакия. — [Обещаю, обещаю!] Та взяла мальчика за щеки, поцеловала в лобик, прижала к своему животу, погладила по макушке. Он не заслужил видеть этого кошмара наяву. Дверь распахнулась. Перед фюрером, как высветлила та, топтался и прыгал француз, который, похоже, и должен был увести мальчиков из этого пропитанного зала болью. Дружба, мир, да в этом помещении? Забудьте, что было сказано ранее. Вот истинное предназначение зала. Та мигом оттолкнула свое чадо от себя по направлению к французу, и, пока тот ловил обескураженного ребятенка с младшим на руках, она заметила, как внезапно он все сам представил, и на глазах выступили слезы. С картавым:"Давай, давай, дружок», — Франция буквально выпихал сопротивляющегося мальчика, что начал кричать и брыкаться, лишь бы вернуться к маме и обнять в последний раз. Кто знает — может, он и вправду ее больше не увидит. Ухудшал все разревевшийся малец в пеленках. Чехословакия, словив ноту сопереживания самой себе, поспешно закрыла рот рукой, дабы оттуда не выскочил какой всхлип. Не перед ухмыляющимся фюрером, который как назло застал такую печальную картину. Девушка помотала головой, выдохнула. В спокойствии легче принять судьбу и идти вперед, навстречу будущему. А какое оно… — [Свяжите ее.] — приказал Германия, пока сам снимал белые перчатки, бросал их на пол и резко доставал из кармана угольно-черные, надевал с небольшим трудом на руку. — [Меньше дергаться будет.] Страны с профашистским режимом — Венгрия, Румыния и Болгария — сразу спохватились и кинулись на бедняжку, заломав ей руки и стянув их тугим шпагатом. Что подготовили. Те подхватили эту «безделушку» вверх и потащили скамье, где обычно сидели заключенные, как сидели Франция и Великобритания месяц назад. Вся профашистская шайка словно бросила ее на эту скамью, и Чехословакия жутко ударилась затылком о стену сзади. Все равно, что обухом по голове. Но это не важно. Та, слегка очнувшись от такого мерзкого обращения, глянула на Рейха, который, пробуя подушечкой большого пальца лезвие топора, любовался острием холодного оружия, пока Польша пробовал аспекты своей храбрости и дальше. Видите ли, не понравилась ему ситуация с дорогами. Не то с шоссе, с железной тоже беда. Надоело фюреру это жужжание, и потому тот нахмурился. Германия резко замахнулся над поляком оружием, но, тот только сжался, сразу опустил топор. Все же, он как-то даже жалок в глазах нациста. Мгновенно опомнившись, для чего они все здесь собрались, Рейх плавной походкой подошел к девушке, облизнув один из клыков. Тот осмотрел Чехословакию с ног до головы, прищурившись и расплываясь в ухмылке. — [Смотрите, как принарядилась-то.] — все присутствующие, даже Польша — вполголоса, типа заодно, ведь неверный шорох, и ты труп —, залились гадким хохотом. Это их Рейх научил, никак иначе. Вон, стоит, кулак на бедро, красуется. — [К празднику подготовилась.] Хотелось врезать, так хотелось, да по месту одному! Чехословакия нахмурилась и опустила голову. Он явно пускал слюни на ее мясо. Но это мясо — Судеты, а вся остальная часть — пушечное, так, для развлекухи, чуть что. Два других тоже нацелились, но ведь не так тотально, как это делает Германия. Становилось страшнее с каждой секундой. — [У кого-нибудь есть с собой ручка?] — обернулся к толпе немец, не переставая улыбаться. Те стали копошиться по карманам, шуршать обертками и ненужной бумагой, но ничего для письма не нарыли. Германия оскалился. Его ручка нужна для заключений договоров, подписаний важных бумаг, а не для этой похабности! — [Что значит «нет»?!] — вскрикнул немец, развернувшись к ним полностью и сжав рукоять топора. Рычание из самых глубин — а это считалось одним из самых ненавистных! — раздалось по всему залу. Даже будучи зрителем последнего ряда можно было бы услышать, насколько не доволен фюрер. Но к черту. Плюнув на это, тот ближе подошел к жертве, присел напротив бедра и, проведя по нему вдоль с особенной трепетностью — тот даже томно выдохнул —, резко дернулся. А что, не думал, что Чехословакия попытается сбросить твою ручонку, Рейх? — [Даже не прикасайся, фриц.] — прошипела та, стиснув зубы с наизлейшим выражением лица. Почему-то… Это позабавило фюрера. — [Не волнуйся. Я просто выбирал место, где будет не так больно.] Лжец, каков лжец! Даже тошно. Германия, вновь вернув руку на свое место, провел пальцем по середине, что-то нашептывая про себя. Только тот услышал, как кто-то умышленно крадется, как сразу вцепился мертвой хваткой в нежную плоть Чехословакии. Та даже взвизгнула вжатую — фюрер использовал ногти. Немец обернулся на провинившегося шутника и яростно прошипел: «MEIN.» Настолько громко и свирепо он это прошипел, что, показалось, но мгновение приборы перестали работать. Или он их перекричал. Но на пути такого лучше не стоять. Для своей безопасности ради, а то мало что взбредет. Всем сразу все предельно понятно. Рейх, вспомнив, что нужно разметить территорию, вернулся к своей «прелести» и расплылся в ухмылке. Есть в этом что-то чарующее. Наконец нагладившись и примерившись, где именно будет рубленая, тот наметил уголком лезвия топора отметку и, поднявшись, приготовился. Так отдавал этот холодный кончик по мягкому телу, что, казалось, даже этого хватало, чтобы заставить закричать от боли. По телу пробежались мурашки. Страшно. Зажмурилась Чехословакия, ибо сразу поняла — просить об анестезии даже бессмысленно. Рейх замахнулся над головой, облизнул клык и, сжавши рукоять что есть мочи… Раздался наигромчайший крик. Его не вымеряешь в децибелах, его не подсчитаешь и не запишешь. Это был крик такой боли, что, кажется, у всех заложило уши. Кровь хлестала в три ручья. Жаль, топор застрял на кости. Рейх, рыкнув очень злобно, подставил ногу на скамью и сделал еще два рваных движения вправо-влево, чтобы разломать ее. Не рассчитал силы, а обидно. С хрустом, скрежетом об металл и хлюпаньем мяса тот наконец-таки добился своего — кость криво раскололась. Нижняя мышца еще еле как связывала обрубленную часть с телом, капилляры, вены и артерии тоже пытались удержать — уже даже растянулись больше привычного, но фюрер облегчил задачу всем. Тот, прорычав что-то невнятное, замахнулся в последний раз и нанес сокрушительный удар по этому мясу, разбрызгивая все на себя и что вокруг Чехословакии. Нога упала на пол, как если бы была обычным куском свинины. Из места разреза полилась красная живительная жидкость, сверху бил фонтан и водопад — алая вперемешку с темной. Чехословакия билась в конвульсиях, вся дрожала и тряслась, как бешеная, и старалась не потерять сознание, ибо если даст слабину — еще чего отрежет. Германия, совершенно не обращая внимания, как сильно насытилась уже его часть лишней кровью, поднял именуемые Судеты, блаженно сглотнув наступившую слюну. Теперь это — только его. А если кто и посмеет глянуть в сторону, то сразу познакомится с острием топора. Но это еще не вся церемония. Рейх закончил со своим, и потому отошел, совсем игнорируя факт, что этот кусок плоти отвратительно хлюпает, да и его одежда теперь вряд ли отстирается. Настал черед Венгрии и Польши. Подняв с пола окровавленный топор, Венгрия повертел его, осмотрел, будто бы видит эту вещь впервые, и глянул на поляка, который пытался подойти так, чтоб не влезть в алую лужу ботинками. Нужно развязать Чехословакию. Делить Тешины нужно, а сдерживать ту, чтоб не сбежала, уже совершенно без надобности. Он пофыркал, посипел, попытался зацепить узелок ногтями, но все никак. Поляк переменил позу и попытался снова. Вроде, петля поддалась. Пока Венгрия стоял и стряхивал кровь с прошлого раза, поляк уже изловчился и вытащил руку из объятий предательского шпагата. Венгр, заметив победу, подошел к нему — притом скривившись крайне омерзительно, будто споймал лихорадку и блевотный рефлекс от одного касания подошвой лужи крови —, осматривая худую, уже бледную руку. Их территория — до локтя. Польша, как и стоящий рядом, призадумался над разделом. Честно, надумал. Не надумал, не показал бы в воздухе над предплечьем, как поделил ее вдоль. Венгр нахмурился. — [Вот так?] — переспросил тот, проведя ту же линию в том же месте, но уже обухом. Холодок оружия разрезал воздух над рукой Чехословакии, и та хотела бы вздрогнуть от этого холодка, но боится лишний раз пошевельнуться — даже дышать теперь невмоготу, так больно. Получив поддержку, Венгрия вздохнул и замахнулся. Лениво так, совсем лениво. Но приложил усилие он на ударе — толком не успело лезвие рассечь мягкую плоть, как брызги полетели вновь. — [Я ЕЩЕ ЖИВА] — всколыхнулась, взревела Чехословакия, почти что поднялась с места… Жаль бедняжку. Теперь та лежит в отключке, и некто сверху уже дожидается того момента, когда она больше не откроет глаза. Мало было шторма из душераздирающего крика вначале. Звуковая буря встряхнула все: и сами присутствующие, и стены, и окна, и пол почувствовали всеми атомами мощность волны. Те перетряхнули головами, чтобы прийти в себя. Польша даже выдохнул тихое «prze», потянувшись вниз от слабости, и прошелестел: — [Не мучай… Не мучай!] Понял Венгрия эту тихую просьбу, молча согласился с ней. Тот схватил жертву за кисть руки и просто отрубил остальное по локоть. В отличие от Рейха, все прошло глаже. Поделили, счастливые. Венгру некогда было возиться с всем этим бардаком, и потому он быстро покинул помещение, а вот Польша, тихо бурча под нос, вышел из зала следом, но уже с целью найти тряпку. Не оставлять же все так, как есть. Не успел поляк закрыть дверь, как ее распахнул взъерошенный Франция. Тот, резко кидая взгляд по всему взгляду, еле перебирал глотки воздуха и замер, когда увидел изувеченную. — [Господи…] — только и выдал француз, когда ужас сковал сердце и засел глубоко в груди. Тот затрясся… Но мигом опомнился: — [Скорую… Скорую. Скорую! Люди, вызывайте скорую!] Франция убежал вновь, утаскивая с собой и взволнованного мальчугана, ибо он видеть подобного не должен. Что уже сделаешь…

1938 год. Граница.

С Европой творится полный бардак. Рейх ведет себя чересчур открыто, слишком радикальны его подходы. Он, конечно, в каком-то роде пример для подражания, но не для азиата. Они ведь разные. Японская Империя не за такое устрашение всех вокруг. Можно проглотить страну, даже не нацеливаясь на нее через другие, ведь так? Пример тому — Поднебесная. Потихоньку Китай подчинялся ему, и оккупация проходила успешно. Честно говоря, сам фашист не ожидал настолько гладкого хода событий. Но нужно где-то осечься, чтобы опуститься с небес на землю, в реальность. Японская Империя, гордо прогуливаясь по захваченным территориям, осматривал руины от прекрасных многоэтажек с особым удовольствием. По его вине здесь теперь разруха, пустота, глушь… И никого. Вокруг лишь каркают вороны, предвещая беду, но японец не понимает таких примет. Он просто движется дальше, заведя руки за спину как истинный диктатор. Как странно, что обломков на улице становится все меньше, все реже примечаются частички черепицы — разбитой и не разбитой. Кажется, улица сама кончалась, и захваченный город, похоже, вместе с ней. Теперь нет поломанных деревьев и милых скамеечек, разрушенных зданий. Теперь только раз-пораз попадались небольшие кустарники, булыжники, показывающиеся из-под земли, чтоб выхватить что-то дельное и зарыться обратно домой, пустырь и дорога. Одна лишь дорога, что вела неизвестно куда, такая извилистая и рассекающая простор в самую даль, разбавляла томный пейзаж. Та, ведущая в это «никуда», так и звала в путь, манила последовать ее изгибам. Империя, честно говоря, был вовсе не прочь проветриться, отдаваясь этой тропинке полностью и целиком. Фашист, медленно шагая по сухой дороге, оглядывал все, что только попадалось зоркому взгляду: дымок где-то вдали, темнеющий горизонт и вместе с горизонтом линия леса, пустырь, изредка красующийся голыми ветками деревьев или кустов. Даже грызун не пробежит — прячется на ночлег. А может… Перебиты все. Кто знает. Все такое одинаковое, скучное, одинокое. Казалось, Китай ничем не удивит азиата, ведь все самое красивое находилось в том, что фашист сокрушил, но… Есть еще кое-что, на что стоит посмотреть. Хотя нет, посмотреть будет мало. Это еще нужно прочувствовать. Небольшой морозец пробрался под одежду Японской Империи ветром и пробежался по позвонкам. Тот понял, что как-то близко находится к северной части континента. Север всегда холоднее. Азиат, шикнув, поправил рубашку под верхней одеждой и вновь вгляделся в темный горизонт. Там, похоже, не было леса. Только неровные верхушки сбили фашиста с толку, что это лес, на самом же деле их будто бы что-то перекрывало. Делило на «свое» и «чужое». Осторожность осторожностью, а любопытство взяло верх. Японец, хмыкнув, поправил ножны и пошел вперед, навстречу неизведанному, но только очень аккуратно. Если быть точнее, тот двигался полубоком и на цыпочках, крался к непонятному. Ухо востро — он никогда не слышал таких воплей. Это совсем не азиатский акцент, он бы различил. Время подойти ближе и узнать наверняка. Японская Империя при каждом резком наплыве молвы хватался за рукоять, становился на всю стопу, сжимался для готовности. Еще пару шагов, и он понял, почему такой холод ему не знаком, почему лес казался перекрытым. Стены из мощных досок возвысились над промерзающей землей, завесили весь вид того колорита, что таила в себе матушка-Русь. Он оскалился, потому что осознал, до кого добрался. Рука сжала рукоять намного крепче. Подкрадываясь к одной сплошной стене, фашист притаился и стал вслушиваться. Слышит: — Ай, балда… Все взял, кроме этого. Говорит:"Сам себя обезопась, а то сгинешь. Враг ходит, не сидит на месте. Оставь!» А я уже не сказал ему что-то. Махнул, получается! Будь что будет. Раздался шумный хохот и некие добавки фраз. Японец, решив, что это удачный момент, вынул катану из ножен и, выдохнув, сконцентрировавшись, ударил лезвием по доскам. Хотел сломать, заявиться, чтоб те глупцы за стеной знали своего повелителя. Гомон чуть утих. Кто-то из шайки, видимо, зашуршал, попросил остальных зашуршать вместе с ним, и те вновь подняли шум, но уже беспокойный. Фашист понял — лучше отойти. И не зря: под шуршание, которое уже, к слову, было бесполезным занятием, у уха захватчика провизжала пуля. Японская Империя, машинально отскочив, поднял взгляд на того, что попытал счастья, и сразу столкнулся с взором непривычно больших глаз. Они презрели, невзлюбили азиата с первого взгляда. Это русский. Японец даже прикусил губу и расширил глаза, чтобы наглядеться одной из жертв. Вот тот, за кем гнались они с Рейхом. Он спрыгнул со стены, присев прямо на земле, и поднялся, утягивая за собой свободную шинель. Приготовился. Только-только хотел Союз прорычать:"Убирайся», как на него соколом кинулся противник. Тот сбил коммуниста с ног, замахнулся острющей катаной. Удар. Японская Империя, захлебываясь самолюбием и возвышением самого себя, весьма удивился противостоянию русского — СССР отразил атаку винтовкой, тихо пыхтя и отводя лезвие подальше от своего лба. Соперничество было эффектным, но недолгим: японцу сложнее давить на врага, когда тот отталкивается от земли. Союз применил смекалку — тот, прождав немного и убавив силы на сдержание Империи, шумно шикнул и зацепил ногой голень японца. Фашист потерял равновесие и чуть не выронил катану. Упал на руки, чуть ли не на коммуниста, пока русский воспользовался преимуществом и встал, направляя дуло на противника. Тот машинально нажал на курок, даже толком не прицеливаясь. Честно говоря, не думал, что сейчас прицел играет важную роль. Впопыхах и ведь не перезарядил, когда искал коробку с последней. Пуля, последняя пуля пролетела мимо — японец уже вскочил. Фашист, уже рыча от недовольства, встряхнул катаной, резко ударил русского по боку. Еще больше рассердился захватчик — Союз вновь прикрылся деревянным оружием. Тот пропустил удар, сделав шаг назад. Коммунист действует по тактике, знакомой пусть и не совсем, но опытному солдату, что жутко бесило японца. Они ожидали, что тот и вовсе сдастся, только к русскому подойдут, но нет же! Какого только черта Союз сопротивляется?! Но только на забаву Японской Империи эти игры. Фашист, как только СССР собирался толкнуть, отскочил назад и сразу же напрыгнул вперед с разворота, чтоб запутать врага. К слову, с этим решением он не прогадал — коммунист, не успев просчитать, сбился и чуть ли не осекся. Сам-то защитился своим оружием, да палец напорол. А нужно быть осторожнее. Ствол окрасила алая жидкость, и японец, опьяненный этим цветом, только крепче сжал рукоять. Понял, как съесть этого птаха. Союз чуть отвлекся, когда заметил окровавленную винтовку, и пропустил удар. Огнестрел выпал из рук, и теперь он, обезоруженный, стоит перед хищником, как загнанный в угол кролик. Фашист лишь посмеялся крайне низко — Союз принял стойку, прикрыв лицо кулаками. Каков идиот. Захватчик решил прождать и насладиться моментом. Почему-то… Ему захотелось посозерцать. Тот присел в основную позицию, развернув лезвие катаны вверх, и тихо, но продолжительно выдохнул. Союз сжался и сконцентрировался, когда увидел на лице противника слащавую ухмылку. До добра не доводит. Они стоят, стоят, и оба чего-то ждут, ждут, пока советские пограничники, затаивши дыхание, еле-еле могли следить за исходом битвы — чтобы видеть все, надо было становиться на носочки, если твои соотечественники дозволили занять свое место на ящике. И слышат все, как вздымается у противника грудь, как свищет ветер, как едва заметно нарастает между ними напряжение. Оно скрытно, но велико. Ведь оба не пропускают лишнего движения, следят друг за другом пристально-пристально. Пропустишь — проиграешь. Союз прищурился. Он задумал что-то, уже держался на медленном старте, но, по правде… Боялся оплошаться. Сражение — та ситуация, где, если ты потеряешь нить событий, запутаешься и запнешься, ни за что не останешься жив. А СССР нужно остаться. У него дома семья. Риск. Он сейчас как движущая сила. Главное не пропустить момент. Союз приготовился. Японская Империя, заметив, что тот готов атаковать, тоже присел глубже. Так будет лучше оттолкнуться. И он рванул, когда русский метнулся к лежащей винтовке. Коммунист успел поднять и даже отбежать. Удар прошел мимо — огнестрел очень удачно сохраняет целостность СССР. Кровь, что натекла с пальца, уже застыла и охладила ствол. Неприятно. Удар Японской Империи не засчитан… А вот его оппонента… Фашист вновь замахнулся, но получил по лицу. Больно. Очень больно. Тот, поморщившись и ощутив обжигающий металлический вкус во рту, отошел, как несли его ноги. Сплюнул, приоткрыл глаз — и снова удар. Но кулаком, прямо в ребра. И еще одно столкновение холодной от крови винтовкой — в шею. Гонит его подальше, подальше от Родины. И еще удар. Он просто не дает японцу очнуться, чтоб тот наконец нанес свой несчастный удар. Его ведь очередь. Хотя… «Очередь» — понятие домашнее, народное. Оно никак не связано с войной. Только фашист выдохнул, совсем напыщенный, хотел нанести очередную атаку лезвием, как в бок прилетела неровная поверхность винтовки. По инерции и от жгучей боли тот согнулся, отлетел чуть дальше, чем стоял. Фашист на ногах удержался, даже катану не выронил, но чуть не принял следующий колющий удар. Тот понял, что русский не хочет его смерти. Ну, не хочет, и все тут. Его цель чиста — отвести Империю подальше от границы. Японец, зарычав громче, увернулся от очередного толчка и нанес свой. Попал. Попал, но неглубоко — царапнул по руке. Союз, засипев, развернулся другим боком, чтоб не ранил еще раз, и чуть присел. Японская Империя уже не рассчитывал, куда ему бить или резать, он просто ловил русского на количестве. Раз таран, второй отбит. Его разум поглотила ярость. Досада, к слову, тоже. Еще одна атака — и японца сбило с ног. Тот, пока разворачивался для бокового верхнего налета, осекся: Союз локтем пихнул его вперед. Японская Империя, удержавшись на каких четвереньках, выронил катану и закряхтел. Тот кинул взгляд на СССР. Быстро понял, что зря — в лицо, почти что по глазу русский ударил прикладом. Японец отлетел, падая на холодную землю и прокатываясь по ней раза два. На последнюю контратаку он не встал. Коммунист, шумно восстанавливая дыхание, глядел на захватчика, как на подзаборную псину, сплюнул даже. — Ну его… Надев винтовку через плечо, тот с небольшим кряхтением поднял фашиста, закинул на другое. Пограничники, что беспокойно наблюдали за всей схваткой, лишь успели крикнуть вслед:"Куда же Вы?!» и получить в ответ:"Закину его куда подальше». Таков уж русский народ — говорит, что сделает, хотя спрашивают, где будет. А зачем? Все и так смекалистые. — Ну что, товарищ, где кинули? — догадался один из пограничников советско-китайской границы, заканчивая с приятелем партию шашек. Союз, выдохнув, стянул винтовку с плеча и поставил в уголок. Этот самый приятель — который ставил «съетые» шашки в одну высокую башенку и который, кстати, выиграл — без слов шмыгнул со стула и поплелся в другую комнату. Пограничник начал собирать все фишки в один льняной мешочек, хватая по одной штуке и набирая в ладонь штук так пять, чтобы потом их благополучно кинуть к остальным. Тот кивнул на место сослуживца. Союз, выдохнув, устало опустил плечи, бухнулся на это место. — Спасибо. — Да что Вы. Вам приятно, и мне приятно. Коммунист откинулся на неудобную спинку стула, опрокинул голову, прикрыл веки. Устал, и сон даже в такой позе был бы сладостным путешествием в царство Морфея. — Так что, товарищ? — повторилось бесячее. — Где выкинули? — Далеко… — пробормотал Союз в полудреме. И про себя добавил: — Достача… — Савелий Русланович, может, будете чего? Вам бы подкрепиться, выпить, а потом и спать лечь. — прозвучало что-то со стороны дверного проема. СССР повернул голову, лениво приоткрыл один глаз. Он пропустил слабый смешок — стоял тот второй пограничник, который ушел ранее, и облокотился на раму. И заулыбался, будто бы какое ласковое животное залезло на коленки и просто нежится, спит, мурлычет или еще как ласкает слух, и так приятно на душе. Конечно, очень странное, непривычное для него это имя — «Савелий Русланович». Даже чем-то нерусское, заграничное, такое оно и эдакое. Но не для всех же он Советский Союз. Это тривиальное название, его эталон узнаваемости. А это знакомо не где-то неизвестно где, а в народе. Кто-кто, а Союз для людей важен и нужен, и любят его люди русские, и народы, кто жил и живет в державе. А что, кликать его «Союз»? Это не интересно. А тут такое выдумали. И смотри — подошло, принялось, используется! Да, похоже, сам носитель и не против. Главное, чтоб его говорил никто иной, как выходец-пролетарий. — Налейте, а… — протянул тот взмыленно. — Согреться надо… — Чаю? — предложил первый. — Какое «чаю»? — возмутился второй. — Выпить, говорю же. А ты тут «чаю». Чаи гоняют, когда сладкое дома есть и дети за столом, а тут покрепче нужно! Союз очень измотанно, неспешно, но посмеялся. Знает же, подлец, чем согревать необходимо. Тот вновь окунулся в теплую, приятную пелену полудрема, иногда потягивая холодный воздух, пропитанный куревом и сыростью, и еще чем-то непонятным, и даже нахмурился, когда зевал, прикрывая рукой рот. Русскому было откровенно плевать, что сидящий напротив сидит и скучает, и от скуки осматривает его с головы до ног. А что? Он нечасто видит СССР. Его сменные дни не позволяют. — А Вы… В Москву поедете утром? — Тебя как звать? — протерев веко ладонью, поднялся со стула Союз. — Гриша? — Откуда Вы знаете? — Да слышал где-то… Не вбивай в голову. — тот махнул рукой и прикрыл ею же глаза. — Гришань, родной… Дай поспать. Почему-то это рассмешило обоих. Пограничник, сцепив пальцы между собой, оперся о стол и опустил взгляд. Все же, сглупил, что потревожил. — Ай, черт тебя б побрал… — хлопнул по столу Союз, медленно потер другой щеку. — Извините. — Делов-то. Ну… — тот шумно вдохнул воздух с протяжным «ссс». — Ладно. Рассказывай, пока я вновь не уснул. — Что рассказывать? — удивился пограничник. — Что хочешь, Гришань. Я не знаю ровно ничего, и потому всем небылицам буду рад, как дитя малое. Убаюкаешь — так вообще, может, подарю чего! Григорий посмеялся, чуть склоняясь к глади стола. И кто скажет после этого, что СССР не душевный собеседник, совсем злой и вообще тиран? Стоп, тиран? Шутите, что ли? Вы только гляньте — он еле держится, чтоб не уснуть, но успевает колкость пропустить. Верьте, не верьте, но Союз любит людей. И они это чувствуют, и потому тянутся к нему, и верят ему больше, чем дядькам с трибун. Потому что приятнее он, ближе. Он не тот, кто пишет законы. Участвует в этом сложном процессе, но не пишет. Союз — главная часть народа. Даже не просто главная часть, он и есть народ, пролетарий и труженик-коммунист. — Ну… Я к бабушке хотел поехать. По утру, если пустят. Она у меня немощная, еле ходит, стонет постоянно и хватается за спину, но такая упрямая, знаете… — пограничник стукнул от досады по столу. — Никак не уговоришь присесть! Говорит, что ей так легче, когда работает. — А сколько ей? — влился в монолог того Союз, положив подбородок на ладонь опершейся руки. — Скоро минет семидесятый. — Ууу… — тот прикрыл веко и нахмурился — настолько озадачила его цифра. — Небось, ветеран. — А? — недопонял пограничник Гриша. — «Ветеран», говорю. — А, ой. Да, пришлось. — Тогда почет ей и уважение. Передашь? — СССР растянул игривую, но изнуренную ухмылку. Служащий тоже невольно заулыбался и закивал. — Ей будет очень приятно. — Ну тогда хорошо. Парень замолчал, потому что не знал, как возвратиться в ту ветвь повествования, но этот вопрос решил коммунист: — Так… Может, вы просто пару соток отдайте соседям. Большое хозяйство-то? — Да не особо… — почесал затылок тот. — Но она не отдаст. Боится, что в землю, в которой она картошку садит, они просто повтыкают цветов. Не хочет, чтоб зря пропадала. — Ну, значит хорошо, что боится. О вас беспокоится. Братья, сестры есть? — Есть. Старшая. А чего беспокоится? — Чтоб у вас с сестрой все свое было, домашнее, натуральное. А то что на рынке весь день стоять? Простоишь так и, может, и не купишь так ничего. Пограничник вздохнул. — Правду глаголите, Савелий Русланович… — Как живется, так и получается. — лениво посмеялся тот. — Не отвлекай товарища! Ишь ты! — раздалось недовольное осуждение под звон трех рюмок из толстого стекла в расписных перышках. Типичный праздничный узор из красивого буфета. — Скучно ему! — Да не ругайтесь Вы, товарищ. — вклинился Союз, потому что жалко стало парнишку. Нормальный ведь. Тот отставил мешочек с фишками в сторону, в самую даль стола, и вновь уткнул локоть придерживать подбородок. — Мне так даже веселей. Пограничник, видимо, постарше да поопытнее, нафуфырился и, поставив рюмки, приставил ногу четко к ноге. — Везде должен быть порядок, как-никак. — А вот тут согласен. — закивал СССР. Тот открутил крышку от горла, поставил ту на стол и разлил понемногу. Союз взял одну, что ближе всех, и осмотрел немного, ворочая лишь по сторонам. То же самое сделал первый пограничник. Коммунист словил себя на мысли, что он впервые выпивает. Или словно впервые. Будто бы именно эта обстановка для него новая. Но они ждали третьего. Тот, видимо, искал стул, чтобы присесть в эту компанию, и придвинул какую-то табуретку, что подозрительно пошатывалась. Пограничник сел, покачался и выдохнул, махнув на это рукой. Он взял рюмку и поднял ее, как все. — Ну, за здоровье! — За здоровье! — Как же по-русски, все-таки — пить за здоровье. — высветлил Союз, чокаясь с пограничниками и опрокидывая глоток водки в горло. Обжег спирт, горький, как мякоть каштана — а, может, и не такой горький —, сразу же освежил дыхание. Тот поморщился, мотнул головой, отставил рюмку с «перышками», подобные на те, что рисует на окнах мороз, и по привычке уже собрался взять кусок хлеба, да нет его. Ну, и не такое бывало — Союз просто вдохнул запах рукава. Чем-то да помогло. — Ну, что на горизонте видно, товарищ? — решил поговорить серьезный сотрудник. Тот же, с кем СССР беседовал ранее, просто сунул ладони под подмышки и чуть утих — старший по званию говорит. — Да так… Ежов в отставку уходит. Почистил, почистил, и хватит с него. — Союз фыркнул. — Вместо него Берию поставим. Лаврентия Берию. Завтра на должность назначать будем. Он, как мне кажется, полагает надежды. — Так что, НКВД подправят? — догадался пограничник, имеющий чувство ответственности. — Подправят, товарищ, подправят. А не подправят — мы подправим. Все просто. — И хорошо, что просто. Такую технику легко потом убрать или починить как. — Да… — протянул Союз, задумчиво разглядывая узоры из древесного волокна. На столе, если что. — Верно подмечено. Но я б лишний раз в политику не совался. Ну его. Как только тот поднял взгляд, то осознал, что те то ли огорчены, то ли недовольны. Понимает, что без скандалов и интриг жить не интересно, скучно и особенно тихо, и хочется чего-то, но не таким ведь путем. Тот выдохнул, царапнул подушечку пальца — того, кстати, который порезал во время боя — о край рюмки и потер об большой. — Я не говорю, что вы не знали, нет. Я просто говорю, что это геморрой. Лишняя мигрень. И так хлопот выше крыши, а тут еще и это. Ну его ведь, товарищи. — Ну, так-то да. — закивал пограничник Гриша. Старший отпрял от стола, хлопнул себя по карманам. — Ну, товарищи, согрелись немного, а теперь по делам. Савелий Русланович, — обращаясь он к Союзу, — Вы поспите часок-другой? До машины еще ждать и ждать. Первый пограничник немного погрустнел и уже собирался уходить, как кубарем упал обратно: СССР подернул плечом. — Ай, я и не хочу больше. Взбодрил ты меня. Лучше расскажите чего интересного, чтоб не уснул. Тот разлегся на столе, подперев руками голову, и кинул взгляд то на одного, то на другого. Пограничник Гриша приподнял уголок рта и пожал плечом, мол, «все новости, что были, я рассказал». Время рассказать другому: — Ну, я свою смену отстою, поменяюсь и поеду к своим. Помогать то-се. Знаете, как это? — Погодите-ка… — прищелкнул пальцами Союз. — Дайте вспомню ваше имя. Тот помычал, прищурился, глядя на опешившего, но не потерявшего свою серьезность сотрудника, стукнул легонько-легонько по глади стола от озарения. — Николай, так? — Вы, товарищ, по-моему, всех знаете. — улыбнулся парниша. — Были времена, когда и по имени-отчеству! — мечтательно протянул Союз. — Но сейчас… Лучше склероз, чем такую память. Те немного посмеялись. — Так ты Николай? — Так точно. — пограничник сжато кивнул. — Ну, Коля, рассказывай, как ты там «своим помогаешь». — пошутил Союз ну вовсе не обидчиво. Тот служащий, который держался до конца, не смог не пропустить смешок. — Теща моя все придумает какие задания, которые тесть не придумает, не сделает. То поле перекопай, то веревок навешай. Крыша прохудилась — залатай. Ай, — Николай махнул рукой, — сплошная возня. Даже с женой и дочкой так не вижусь, как с этими занозами. — Жена красивая? — вновь вклинился коммунист. — Самая-самая. — тот аж приложил руку к «сердцу». — А дочка? — А дочка в мать. — Ууу… — игриво протянул Союз. — А сколько дочке? — Два годика. — А жене? — оба посмеялись. — А это… Не так уж и…важно? — развел руками Гриша, немного глуповато улыбаясь. Те не думали, что будет смешно, но вся компания разразилась здоровым хохотом. А почему нет? Вполне неплохая шутка. Так и болтали они о своем, об людском, простом, обыденном, пока не приехала машина подбирать того, кого пограничникам как-то даже и не хотелось отпускать. Но надо. А то дома дети заждались, уже, скорее всего, успели благополучно нашкодить, может, даже успели исправить или придумать отмазку. В любом случае… Следующий день для Советского Союза начинался в той же суматохе, что и обычно.