The way it ends.

Марко заклинает себя: «не смотри». Не вздумай поворачиваться к нему, Ройс. Не вздумай по привычке отбить это ваше фирменное приветствие времён забытой «лучшей дружбы». Левандовский чуть ли не светится весь, ослепляет Марко с противоположной стороны коридора, — того и гляди подтрибунку спалит своим этим оптимизмом и нахрен никому не сдавшимся дружелюбием, — и едва удерживается от желания протянуть к нему руки, чтобы сгрести в объятья из серии «мы же так давно не виделись». Марко косится на него исподлобья, но как бы невзначай: приподнимается на мыски, усиленно делая вид, что выискивает кого-то из своих над знакомой темноволосой макушкой, а потом чуть ли не задыхается собственной глупостью: «своих» там нет — теперь нет, во всяком случае. Вернувшийся в «Дортмунд» Марио был последним. Роберт направление его взгляда не прослеживает, кажется, но его насмешливое фырканье выделяется на фоне гвалта взбудораженных футболистов, готовящихся к немецкому дерби. Ройс знает: Левандовский себя виноватым чувствует, но надежды не теряет. Марко тоже в неё верил — пять лет назад. Теперь вспоминается с трудом, но не забывается навсегда: он неожиданно отчётливо помнит, как просил его не уходить, вешая на уши лапшу о «команде, неразрывном тандеме ушивающихся друг за другом придурков и большом будущем «Дортмунда»». Роберт улыбался так спокойно и широко, что Марко хотелось съездить ему кулаком в лицо, чтобы стереть с него эту невозмутимость и вырвать наружу хоть какие-то эмоции, помимо блядской непреклонности и понимания того, что дело далеко не в «командном духе». Левандовский — непроходимо упрямый осёл, всегда прущий напролом, поэтому он знал, что пытаться удержать его в «Боруссии» — откровенно хреновая идея, заранее обречённая на провал и дальнейшее отдаление друг от друга. Ситуация с Гётце — не в счёт. Гётце понял, что в Мюнхене ловить нечего — погулял и вернулся через годок. С Робертом такое не прокатило бы, поэтому Марко так и не сказал ему: «Останься со мной». Отпустил на все четыре и сделал всё возможное, чтобы сократить их встречи до игрового минимума в надежде на то, что Левандовский поймёт, примет и сделает для него то же самое. Но он же, блять, упёртый. Прямо Супермен в раздражающе-красной футболке, свалившийся с Криптона на ни в чём неповинный Мюнхен, подсвечивающий синдромом «вне поля мы всё ещё друзья» из всех щелей. «Роберт Левандовский — блестящее приобретение «Баварии»»; «Мюнхен — новый виток в карьере перспективного нападающего». Марко хочется смеяться в каждом интервью, лезть в камеру и повторять, что Левандовский ничего выдающегося из себя не представляет, только ему никто не поверит, потому что это не Роберт ходит по полю обиженным идиотом, не позволяя приблизиться к себе, избегая прикосновений и поглядывая волком. Марко клянётся в любви «Боруссии» чуть ли не каждый день, целует эмблему клуба на своей футболке, вслушиваясь в гвалт болельщиков на трибунах, и с жадной мстительностью вколачивает мячи в ворота соперников, пересекая отметку за отметкой, чтобы вывести команду дальше. Капитанская повязка стягивает предплечье удавкой, словно чужая ладонь. Я смогу и без тебя, думает Марко. И от этой мысли больше неуверенностью не веет: у него было время привыкнуть к тому, что иначе уже никогда не будет. Роберт протягивает ему руку — он отбивает сухую «пять» и в глаза ему не смотрит. И после матча, в котором они отмечаются по дублю друг на друга, — тоже. Но ему наплевать. — Вы хорошо играли, — отмечает Марко с нескрываемым равнодушием в голосе. — Да. Было здорово, — отвечает он и смотрит так, словно речь идёт о том, что не касается матча. Ничего подобного. — Мне жаль, что ты не хочешь играть в «Баварии». Из нас получилась бы неплохая команда, — зачем-то говорит Роберт. Сердце Марко впечатывается в рёбра от услышанного. Ройс ненавидит его за то, что он сделал, ненавидит так сильно, что готов заявить об этом во всеуслышание: может тогда Левандовский поймёт что его белый флаг никому, блять, не сдался. Он давится — нерастраченной за годы ненавистью, спёртым воздухом, расцарапанными на подкорке воспоминаниями; невысказанными словами, прикосновениями, взглядами; давится осознанием собственной беспомощности и неспособностью проехаться стиснутыми в кулак пальцами по чужому лицу. Давится чужой надеждой; давится собственным страхом, потому что — «пожалуйста, не надо». Молчание сдавливает виски, вливается в уши отголосками пустеющих трибун, и Марко пытается концентрироваться на этом и своей злости, чтобы не разрывать с раздражающе спокойным Робертом зрительный контакт. Ненавидеть его — такого — не получается даже за то, что было в прошлом. Потому что он, может быть, и раскачанный теперь до невозможного, возмужавший и кажущийся Марко чужим из-за ярко-красной футболки, но всё ещё тот Роберт, которого он знал, пока они играли на одной стороне. — Мне нет, — пожимает плечами Марко. И это больше не звучит как «ты виноват». — Конечно, — улыбается Роберт. Он думает, что Левандовский обнимет его, но получает неловкий хлопок в плечо, после которого Роберт дарит ему кривую улыбку, разворачивается и уходит в раздевалку своей команды, стягивая с себя потную футболку. Марко смотрит ему вслед пристально, и этот взгляд способен остановить, но Левандовский не оборачивается. И, если честно, это заслуживает мало-мальской благодарности. Потому что, на самом деле, ему жаль, что Роберт не услышал тех слов пять лет назад. Потому что знают, — оба; они оба, блять, знают, и это, наверное, хуже всего, — что если Роберт скажет «ты нужен мне здесь, Марко, пожалуйста», Ройс забудет все обиды, забьёт на любые принципы, а горло колючей проволокой свяжет, чтобы заглушить рвущиеся наружу протесты. Стащит с себя вросшую в кожу жёлтую футболку с двумя чёрными единицами на спине. И бросится за ним вслед.