The way it ends.

Жарко. Смотришь на заполненные трибуны: жёлтый цвет разрезает красное марево, успокаивает — их много. Мимолётно касаешься «BVB 09», чувствуя, как кончики пальцев моментально теплеют, а стадион взрывается фейерверком ярких красок. — Они любят тебя. У него голос с вашей последней встречи не изменился, — вздрагиваешь от осознания того, что помнишь такие мелочи, — всё такой же глубокий, чуть хрипловатый и по-прежнему знакомый. Злишься, потому что думал, что больше нет. Его шумное дыхание неприятно щекочет затылок, — словно холодное дуло пистолета, бесцеремонно втиснутое в череп за секунду до выстрела, — и ты с готовностью оборачиваешься за спину, вгрызаясь пальцами в эмблему на своей груди. — Они любят свою команду. Он смотрит с пониманием, почти ласково, — смотрит на ладонь, что с безотчётной ревностью прикрывает то, что вшито над сердцем, — и уголки губ вздрагивают в намёке на улыбку. — Я это и сказал. Воспоминания перед глазами — неожиданно чёткие: вместо раздражающе-красной ткани — яркие жёлтые пятна. Рокот ликующих трибун, коленки — в мокрый газон, тело — в сильные (родные) руки, пальцы — в чёрную «девятку» на спине. Моргаешь — и всё проходит. Он стоит не рядом, а напротив; неловко комкает пальцы в кулаки, порываясь притянуть тебя к себе, понимая, что идея — откровенно хуёвая. — Готов? — с неподдельным интересом спрашивает он. Красное марево оседает под веками и вытесняет картинки из прошлого. С трибун отголосками — «der kapitän», въевшаяся в грудную эмблема огромным флагом, и это позволяет вспомнить, кто — ты, а кто — он. — Всегда. И сливаешься с толпой жёлтых футболок, не оборачиваясь.

*

Стадион ревёт, когда ты вколачиваешь мяч в сетку Нойера; Марио прыгает на спину — счастливый, смеющийся, и ты тоже смеёшься, пока остальные, включая Матса, облепляют вас со всех сторон. Сердце в груди — бешеное колибри; эмоции — громкий фейерверк. И ты почти не ощущаешь чужую счастливую улыбку со стороны, потому что он не может быть настолько ублюдком — не может радоваться за них, за него. Попытка поверить в это — настолько слабая, что руки начинают трястись; Марио чувствует это и спрыгивает на газон. — Всё в порядке? Он едва заметно кивает и поворачивается спиной, реагируя на свисток судьи, который призывает игроков собраться в центре поля. Обеспокоенный взгляд Гётце мечется по лицу, а у тебя сил на то, чтобы соврать, не остаётся. — Нет.

*

Лодыжка пульсирует болью; опираешься на одну ногу, морщась, и пытаешься подняться. Хуммельс протягивает ладонь, пока Марио требует у арбитра «горчичник», и ты с почти благодарностью хватаешься за неё, получая неуверенную улыбку в ответ. Матсу всё ещё не по себе после возвращения из Мюнхена, — он учится заново быть одним из вас, — и тебе тоже нужно время, чтобы привыкнуть к этому. Тело сводит от усталости, но ты упрямо делаешь несколько шагов вперёд, опасаясь возможной боли. Судья поднимает «жёлтую» над его головой, но ему, кажется, всё равно. Фыркаешь — ещё бы. Ноги врастают в газон, когда ты видишь, что он делает шаг в твою сторону, потому что знаешь, что силы воли на то, чтобы отвернуться и сбежать от него, не хватит. Шаг, ещё один — Он невесомо касается горячими — чувствуешь даже сквозь пропитанную потом футболку — ладонями напряжённой спины, оставляет неловкий хлопок между лопаток, а ты слышишь хруст собственных костей и запоминаешь его виноватую улыбку. — Прости, случайно вышло. Хмыкаешь и делаешь ощутимый шаг назад, наблюдая за тем, как он хватается за раскалённый воздух опустевшими руками. — Разумеется. И цепляешься пальцами за локоть подбежавшего Гётце, как за спасательный круг.

*

Левандовский сталкивается коленями с газоном, едет вперёд, раскидывая руки; его голос — его «Mia san mia» — слышится среди тысячи других, грохочет в ушах, и ты не знаешь, что хуже — то, что «Бавария» ведёт в счёте за несколько минут до окончания матча, или то, что он празднует забитый мяч, целуя эмблему на своей груди. Неожиданно смотришь на него, но у тебя внутри ничего не переворачивается; уже даже не странно видеть его чужим — и уголки губ дрожат очертаниями улыбки, когда ты понимаешь: прошло. Толпа «красных» окружает его, кричит что-то, и он смотрит на каждого из них горящим взглядом, полным неподдельного счастья и глубокой привязанности, и это — то, по чему ты так сильно скучал все эти годы после его ухода. Ты простил ему всё — и этот проклятый трансфер, заведомо обречённый на отдаление друг от друга; и его бестолковую подружку, которую он любит без памяти; и его попытки остаться значимыми друг для друга после всего этого. Только себя за это простить так и не смог.