Promises

Чансон открывает глаза, промаргивается и смотрит на влажный асфальт перед собой. Секунду назад всё его тело состояло из боли – она вспарывала, разламывала, иссушала. А сейчас всё прекратилось – только слабо шумит в голове. Чансон разглядывает ладони – кожа содрана, кровь сочится из ранок. Колени в примерно таком же состоянии – Чансон чувствует шершавый асфальт через порванные джинсы. Его передёргивает, когда он вспоминает, как бывает неприятно и больно, когда падаешь и обдираешь кожу. Он вспоминает – потому что сейчас он боли не чувствует. В смысле, вообще. Он ощущает повреждение, инстинкт самосохранения подсказывает, что раны срочно надо промыть и обработать. Но боли нет – как будто Чансон просто разучился чувствовать боль. Странно только, что это не удивляет его ни капли – словно он знал, что так будет. Но и это его не удивляет тоже – наверное, он и удивляться разучился. Тяжесть за спиной заставляет лишь вздрогнуть с непривычки – два больших иссиня-чёрных крыла гордо раскрываются, когда Чансон оборачивается, чтобы взглянуть на них. Крылья? Прикольно. Чансон с трудом поднимается, разминая мышцы. Медленно, но неотвратимо в сознание прокрадываются факты, которым там места нет – например, что он оказался здесь не случайно, что крылья у него не для красоты, что ему можно не возвращаться домой на эту уже почти наступившую ночь… И что вот эти два человека, которые бегут к нему сейчас – друзья. - Привет, - Чансон улыбается и протягивает руку, но тут же вспоминает и отдёргивает её. – Ли Чансон. Двое незнакомцев тяжело дышат – они явно спешили – но это не мешает им выглядеть удивлёнными. - Ты… эээ… переродился? – невпопад спрашивает один из них. Чансон оборачивается и снова разглядывает крылья. - Ну… да? Готов к труду и обороне, - он улыбается. – Ведите меня домой. Парни переглядываются. - А ты ничего не хочешь спросить?.. - А я знаю, - Чансон пожимает плечами. - Что знаешь? - Всё знаю. Кто вы и чем вы занимаетесь. И что теперь будет со мной. Откуда – не спрашивайте. Это единственное, чего я не знаю, кажется. Повисает тишина. Чансон с интересом оглядывается вокруг, как будто впервые видит эту улицу и эти деревья – на самом деле, странно, что он вполне может узнать, кто садил эти цветы, кто строил эти дома: знание стоит совсем рядом, достаточно просто впустить его. - Ли Чансон, - повторяет он, возвращаясь на тёмную, влажную от дождя аллею. - А, - один из парней вздрагивает, - Ян… - Сынхо, - Чансон улыбается. – А ты – Чон Пёнхи. Я знаю. - Отку… Ладно, неважно, - Пёнхи встряхивает головой. – Идём. Сынхо посмеивается, а Чансон берёт обоих под руки, начиная шагать в такт, и широко улыбается. - Меня ждёт столько интересного… - Хорошо, что хоть одному не нужно рассказывать сказочку, - Сынхо смеётся уже в голос. - Ну да. Но что-то мне подсказывает, что это нам кучу веселья принесёт, - задумчиво произносит Пёнхи. Чансон просто молча улыбается, идя вместе с ними к своему новому дому. - У меня будет пара?! Чансон врывается на кухню и едва успевает затормозить на пороге. Он узнаёт всё постепенно, деталь за деталью – они возникают в памяти, словно были там всегда. Сынхо, решив не вмешиваться в процесс, отправил его в гостиную, откуда Чансон появляется каждые пять минут с очередным воплем. - Да, у тебя будет пара, - Сынхо отпивает чай. - Сонгю, у тебя есть пара? – Чансон подсаживается к сидящему тут же главе Мапхогу, и тот вздрагивает. - Есть… И иногда я думаю, что лучше бы не было. - Я уже знаю, какой он будет… - Чансон мечтательно смотрит в потолок. – Он будет красивый… И я буду его любить… - Дай бог, - замечает Пёнхи, выныривая из мыслей. - Осталось всего месяц подождать, - Чансон ослепительно улыбается. - Месяц? - Ага. Он через месяц переродится. Ну, я пошёл, - он исчезает в дверном проёме. Повисает тишина, нарушаемая только тихим стуком ложечки о стенки кружки, в которой Сонгю размешивает пятый кубик сахара. - Он о своей семье вообще не говорит? – спрашивает он, отпив. - Вообще, - Сынхо кивает. – Как будто они не имеют для него никакого значения. - Ну ему нормально? - Да нормально… Я просто надеюсь, что всё правда в порядке, и к завтрашнему утру не окажется, что его поведение – результат шока. - Я поговорю с ним о его семье, - вклинивается Пёнхи. – Мало ли что. Мы ему ничего не рассказываем, поэтому не можем знать, о чём он в курсе, а о чём нет. - Думаешь, мироздание допускает ошибки? – Сонгю вскидывает брови. - Мало ли что, - повторяет Пёнхи. - Вдруг ему надо выговориться или вроде того? Он не из тех людей, как мне кажется, которые плачутся кому-то в жилетку. - Он вообще как будто не от мира сего, - задумчиво замечает Сонгю. - Не от мира кого – людей или крылатых? – усмехается Сынхо. Сонгю допивает чай и со стуком ставит кружку на стол. - Вообще не от мира. Чансон рассказывает о своей прошлой жизни спокойно – да, мама-папа были, а ещё сестра и кошка; нет, семья была хорошая, все друг друга любили; да, друзья были, да, замечательные; и девушка была очень хорошая; нет, счастлив был, конечно. Почему так рад, что переродился? Понятия не имею; наверное, всегда чувствовал, что так должно было случиться. Пёнхи называет это предпосылками к тогда ещё не существовавшему дару ясновидения, объясняет – Чансон уже знал, что ему выбрана другая жизнь, он уже знал, что его место не там и не с теми. Чансон соглашается, довольно жуёт тост, сидя на столе в футболке Сынхо, болтая ногами. - Вы мне уже дороже, чем моя предыдущая семья, - говорит он, и Пёнхи не знает, улыбаться в ответ или нет. Чансону-птенцу всего четыре дня, но он уже просит звать себя Ли Джуном, уже познакомился со всеми вокруг и уже окутал себя облаком таинственности, состоящим из полуобещаний рассказать, что будет. - Я не всегда могу знать будущее, - признаётся он Сынхо. – Какие-то вещи я знаю, а какие-то нет; и я не могу понять систематику. Почему что-то я могу знать, а что-то для меня закрыто? - Чансон, ты переродился четыре дня назад всего, не требуй от своей силы слишком многого. Чансон легонько толкает его в плечо. - Зови меня Джуном. Удивительно, как быстро у него получается со всеми подружиться – уже через пару недель он ведёт себя абсолютно непринуждённо, улыбается, смеётся, шутит, лезет обниматься. Это заставляет всех крылатых одного за другим влюбляться в него, но Чансону не привыкать ко всеобщему вниманию. Он с большой радостью бегает по всем районам, переругивается с Ухёном и Сансу, сочувствует Исину, гоняет чаи с Чанмином и увещевает Ауру, что всё будет хорошо. Он умеет подбирать слова поддержки – этого у него не отнять; и хотя слов подчас бывает слишком много, все они попадают точно в цель. За две недели он успевает сломать ручку на входной двери, одну из любимых кружек Сынхо и три пальца на левой ноге – в Чансоне и до перерождения-то было слишком много энергии, а теперь её просто ужас как много, и девать пока некуда. - Боже мой, это что, фисташковый? Как красиво, - Чансон появляется на пороге совершенно внезапно, и Сынхо вздрагивает и роняет ткань. - Не знаю. Это штора. И мне надо её повесить, а тут такие маленькие петельки, я с ними век буду возиться… Чансон не иначе как с божьей помощью успевает за краткий миг сбегать на кухню за табуретом, вернуться, отобрать у Сынхо штору, залезть на табурет и вдеть крепление в первую петельку. Сынхо остаётся только развести руками. - Потрясающий цвет. Нет, правда. Кто выбирал? – Чансон мнёт ткань в руках. - Это всего лишь штора… Ладно, смотри со стула не свались, - Сынхо уходит на кухню и пару минут наслаждается тишиной. Он спрашивает себя, повзрослеет ли Чансон однажды, или такое его поведение – навсегда. Сынхо надеется, что некоторые издержки птичьей жизни – вроде милых существ под названием демоны – помогут ему остепениться; или же он успокоится после того, как обретёт пару. Сынхо надеется. Из комнаты слышится адский грохот и через несколько секунд – голос: - Ой, Сынхо хён, я тут… мимо табурета шагнул, и, кажется, сломал ногу. Я точно не знаю, но она выглядит очень странно, и вроде бы кровь идёт… Помоги мне? Сынхо утыкается лицом в ладони.