Promises

В квартире тихо – Чансон сидит в спальне, а Пёнхи на кухне, жжет полуночное масло в единственном на весь дом светлом окне. У него ощущение дежавю – только прошлый раз они нашли Санхёна, а в этот… а в этот потеряли. Хлопает входная дверь – это вернулся Сынхо. Он заходит на кухню, бросает куртку на стол и садится вплотную к Пёнхи. У него взъерошенные ветром волосы, холодные руки, и от него сильно пахнет сигаретами. Сынхо смотрит в стену пустым взглядом, и Пёнхи кладет руку ему на плечо. - Тебя долго не было, – голос хриплый и прерывистый из-за целого часа молчания. - Мне надо было… обдумать многое, – Сынхо кладет ладонь поверх, не зная, сбросить руку или нет, и в итоге решает не сбрасывать. – Чансон… - Он в комнате, все так же молчит. Сынхо медленно вдыхает и резко выдыхает. - Я думаю, он пока ещё не понял, не осознал. Иначе не был бы таким тихим. - Ему понадобится несколько дней, чтобы понять. - Мне кажется, один день. Может, два. А вот потом… – Сынхо вздыхает прерывисто. – Боже мой, я не представляю, что с ним будет. Пёнхи зажмуривается, и Сынхо стискивает его руку в своей. - Санхён… – голос предает, и получается скорее всхлип, чем слово. Сынхо встает, поднимает Пёнхи почти рывком и крепко прижимает к себе. Так крепко, что сразу становится больно. - Тише-тише… - Сынхо-я, – дышать не получается, короткие прерывистые вздохи только раззадоривают сердце, которое заходится в приступах аритмии от мощного прилива адреналина. – Сынхо-я, Санхён, он… Пёнхи не помнит, чтобы справиться с подступающей истерикой не получалось – такое у него впервые за всю жизнь. Вдохи становятся все чаще и отрывистей, кислорода поступает все меньше и меньше, и голова начинается кружиться, а во всех мышцах появляется такое болезненное ощущение, как во сне – когда выпрыгиваешь из окна высотки и падаешь, словно забыв про крылья… - Эй-эй, – Сынхо хватает Пёнхи за плечи и отодвигает от себя, того трясет, колотит крупной дрожью, даже зубы стучат друг о друга. – Успокойся. Стоп истерике. Возьми себя в руки. Нам сейчас нельзя терять голову. Слышишь? Постарайся, хорошо? Он снова прижимает его к себе, обхватывает руками крепко-крепко, чтобы унять дрожь; Пёнхи постепенно успокаивается. - Вот так, – Сынхо проводит ладонью ему по волосам. – Вот так, молодец… А теперь дыши. Пёнхи с трудом берет себя в руки – только вдохи иногда бывают судорожными, неконтролируемыми. - Послушай меня, родной, – Сынхо берет его за плечи и смотрит в глаза, – мы сейчас должны быть сильными, понимаешь? Поэтому нельзя паниковать. Мы не имеем права, мы должны быть сильными, ради Чансона. Пёнхи делает глубокий вдох, и успокаивается, проводя рукой по лицу. - Я не понимаю, как же так получилось… Санхён, он… Его нет, да? - Да, – Сынхо вздрагивает, произнося это. - Да, его … Его больше нет. Держаться становиться очень трудно, и он закрывает глаза, смаргивая выступившие слезы, чувствуя, как горло пережимает. - Я не понимаю, как мы смогли это допустить, – шепчет Пёнхи, глядя в сторону. – Наш мальчик… Почему… Почему он… Когда вместо следующего слова вырывается громкий всхлип, Пёнхи закрывает рот ладонью. - Я тоже не понимаю, – Сынхо поднимает взгляд к потолку и промаргивается. – Я не верю, что это правда. И понятия не имею, что делать дальше. И самое страшное, что там за стеной – Чансон, и я должен пойти к нему, но я не представляю, что я должен ему сказать. Несколько минут проходят в молчании, пока оба пытаются найти успокоение в объятиях друг друга. - Я не знаю, что делать, – произносит Пёнхи некоторое время спустя. - Я предлагаю лечь спать, – отвечает Сынхо, – а утром со всем разобраться. - Надо сообщить остальным… - Утром, всё утром, – Сынхо трёт глаза, – не могу больше, я просто хочу уснуть и ни о чём не думать. Они находят Чансона в комнате, он всё так же сидит у окна и невидящим взглядом смотрит в подёрнутое утренней дымкой небо. Он не шевелится, когда Сынхо пытается снять с него заляпанную грязью куртку. - Светает уже, – Пёнхи кладет руку ему на плечо. – Ложись спать. Джун не реагирует, и Сынхо стягивает плед с кровати и накрывает его плечи. - Пусть сидит. Когда они ложатся, Сынхо обнимает Пёнхи со спины, и Пёнхи не видит, спит он или нет; но Сынхо дышит неровно, и руки у него слишком напряжены для спящего. Чансон у окна вообще не шевелится и как будто даже не дышит. В комнате постепенно становиться светлее, и Пёнхи засыпает. Утро не приносит ничего нового, кроме головной боли. Чансон сидит в точно такой же позе – он похож на статую или какую-нибудь древнюю окаменелость. Холодно – Сынхо давно встал, его половина не греет, как и одеяло, комком сбившееся в ногах. Пёнхи садится на кровати и трёт глаза рукой – они болят от жалких пары часов сна и вчерашних непролитых слёз. Когда с кухни доносится голос Сынхо, Пёнхи встает, подходит к Чансону, чтобы обнять его за плечи, а потом глубоко вздыхает и выходит в коридор. Сынхо ходит по кухне, прижимая телефон к плотно сжатым губам. Он смотрит на Пёнхи взглядом, которого тот ещё ни разу не видел – взглядом не главы семьи, а только что переродившегося птенца, понятия не имеющего, что происходит. - Я звонил в Новонгу – они уже знают, у Хёкдже недавно было видение. В Кансогу тоже знают – Кыни буквально полчаса назад увидел брешь в ауре нашего района. Он сказал, что сообщит в Курогу, а я только что говорил с Ёнгуком, так что они теперь тоже в курсе. Сынхо прерывисто вздыхает и резко опускается на стул. - А… – Пёнхи хмурится. – А как же… - Я не могу, – Сынхо швыряет телефон на стол. – Я не могу этого сделать, не могу! Позвонить им и сказать… Я не могу, я просто… - Ты поспал хоть сколько-нибудь? – Пёнхи подходит ближе и берёт лицо Сынхо в ладони. – Ты вообще смог уснуть? - Нет, – Сынхо сглатывает. – Я закрывал глаза и видел тот переулок, и его рюкзак, весь в крови, и… Пёнхи прижимает голову Сынхо к своей груди и медленно гладит, ненавидя себя за то, что душевную боль он лечить не умеет – только физическую. - Я позвоню Сонгю, – произносит он. – Давай телефон, я им сообщу. - Нет, – Сынхо мотает головой, высвобождаясь из объятий. – Я должен, я глава семьи, и это я виноват. - Мы все виноваты, если уж на то пошло. Мы все его семья, не ты один, и мы все допустили, чтобы это случилось. - Я должен был понять, ведь я же… Чансон говорил, что чувствует что-то, и Сансу сообщил, что на востоке демоны, я должен был сопоставить это, понять, поверить Чансону, а я проигнорировал… Это все моя вина, из-за меня он погиб. - А ну прекрати. – Пёнхи за плечи прижимает Сынхо к стенке и смотрит прямо в глаза. – Ты не мог знать. Чансон не понимал сам, что он чувствует. Хёкдже и Кыни осознали только сегодня утром; Хичоль ничего не почувствовал, Сонгю, раз не звонит, – тоже. Ни один менталист не понял, что что-то происходит, так как ты должен был? - Я просто должен был, – Сынхо тяжело выдыхает. – Он мой ребёнок. Моя семья. Я не мог такого допустить. Пёнхи открывает рот, чтобы ответить, но телефон на столе начинает звонить – оглушительный, нереальный звук. Сынхо отворачивается от него, и Пёнхи берёт трубку. - Содэмунгу, что у вас там стряслось? – голос Сонгю недовольный и лишь немного встревоженный. – Поругались все друг с другом, что ли? - Сонгю, – Пёнхи откашливается. – Мы потеряли Санхёна. - В каком смысле «потеряли»? Где? - Он… Его больше нет. Повисает тишина, и слышно, как Дону и Ховон переговариваются и смеются, а потом Ухён шипит на них и неуверенно зовёт Сонгю по имени. - … Что?! – телефонная трубка взрывается криком, и Сынхо не выдерживает, срывается с места и вылетает из кухни. - Давно он так сидит? – Чонсу поджимает губы, глядя от дверей на Чансона. - Со вчерашнего вечера, – Сынхо вздыхает. – С тех самых пор, как мы вернулись. Он просто сел туда, и не шевелится, и ни слова не говорит. - Думаешь, надо дать ему немного времени? Или поговорить с ним? Сынхо вздыхает, хмурясь. - Ещё чуть-чуть, один день. Он должен сам всё понять, чтобы… - Успокоиться, – Чонсу кивает. – Это будет больно, но, по крайней мере, он поймёт и успокоится. - Как вы вообще можете об этом говорить… Сынхо и Чонсу одновременно оборачиваются и видят Сонгю – бледного, растерянного, прислонившегося к косяку двери. - Стоите здесь оба, обсуждаете это, как будто вы боги и вершите чью-то судьбу… Что вы можете об этом знать, о том, каково это – потерять пару? Вы хоть представляете, что он чувствует сейчас? Думать, что по собственной вине потерял самого дорогого в мире человека… А вы встали тут и рассуждаете, будто он подопытное животное и ничего не понимает, зато вы всё знаете, вы же такие опытные… - Мы ничего не знаем, – мягко обрывает Сынхо. – Мы не можем понять, что он чувствует, и насколько ему сейчас ужасно. Но мы можем ему помочь. Только не знаем, как именно… - Ему сейчас ничто не поможет, – Сонгю отворачивается. – Оставьте его в покое. Он потерял большую часть себя, он сейчас мёртв внутри. Не стройте догадок, когда он восстановится. Санхён мёртв. Его пара – мертва. После такого, блин, не восстанавливаются. - Сонгю, – Сынхо кладёт руку ему на плечо. – Иди к Ухёну. Не стой здесь. - Не поможет. – Сонгю сглатывает. – Это бесполезно. Даже когда Ухён рядом, мне кажется, будто его больше нет. Он стоит рядом, я вижу его, говорю с ним, но я уверен, что он мёртв. Это ужасно. Я не могу это выносить. - Тогда уезжайте отсюда. Как можно дальше. Снимите комнату в отеле и переждите. - Нет, так нельзя. Ладно, я справлюсь. Я… смогу. - Я могу попробовать тебе помочь, – подает голос Чонсу. – Может, получится. - Раньше я ломал все твои блоки, – Сонгю мрачно усмехается. - Ты сопротивлялся по незнанию. - Я не знаю, получится ли у меня. - Надо попробовать. - Идите в ванную, – Сынхо закрывает дверь в спальню. – Оставьте Чансона одного. Едва они скрываются в ванной, из кухни появляется Кыни. - У всех есть к тебе несколько вопросов, – он манит Сынхо рукой, и тот вздыхает. - Этого я и боялся. Кухня всегда была мала и для четырёх человек, а вмещать половину крылатых Сеула она тем более не планировала. Поэтому Сынхо сперва слышит голос Ифаня, и только потом находит его взглядом в толпе лиц. - Скажи, пожалуйста, с чего ты так уверен, что Санхён мёртв? Сынхо давно ожидал этого вопроса, но проблема в том, что он сам до сих пор не уверен в ответе. - Потому что, – он медленно начинает. – Мы нашли его рюкзак – только рюкзак. И не следа самого Санхёна. Мы искали несколько часов, облазили все окрестности, обнюхали каждый сантиметр. Его нигде не было. Либо демоны забрали его с собой, либо он ушёл куда-то, так? Но рюкзак был весь в крови, повсюду были следы бойни. Демонов было несколько – а мы все прекрасно знаем, что они могут вместе. Если бы Санхён смог победить группу демонов – во что мне хотелось бы верить, но объективно не получается – то где он? Куда он делся? И почему никто его не чувствует? Мы бы нашли его, он бы позвал на помощь… если бы мог. - Может, он и не мог. Но это не означает, что он мёртв, – возражает Ифань. Сынхо закатывает глаза. - Ты думаешь, я не спрашивал себя об этом? Думаешь, не надеялся, что Санхён жив? Он – моя семья; разумеется, я хочу, чтобы он был в порядке, чтобы он нашёлся! - Вы плохо искали. - Мы искали очень хорошо, – возражает Сынхо. – Но я могу предположить, что недостаточно. - Так какого чёрта… - Потому что объективно это было бессмысленно. Санхён мёртв, – эти слова звучат слишком громко и пугающе во внезапной тишине кухни. – А даже если нет, то скоро будет. Мы его не найдём. - А если найдём? – подаёт голос Ёнгук. - Валяйте, ищите, – Сынхо отмахивается. – Я бы не сдался, если бы была надежда. - Вы же сами ничего не чувствовали, – Пёнхи, молчавший до сих пор, поднимается со стула. – Хичоль, Хёкдже, Кыни, Сонгю – никто ничего не понял. Вы ощущаете Санхёна? Нет. Потому что его нет. - А что говорит Чансон? – Крис вздёргивает подбородок. - Ничего. Он ни слова не произнёс с тех пор, как мы ушли оттуда. - Но он чувствовал что-то неладное вчера вечером, – неохотно признаётся Сынхо. – Что-то нехорошее и странное, а я не понял… Пёнхи останавливает его, кладя руку на плечо. - Слушайте, я был там, – тихо произносит он. – Я – силовик, во мне нет ни грамма ментальности, но я нашёл их в том переулке, потому что я чувствовал их обоих. А Санхёна – нет. Его там не было. Куда он мог деться за двадцать минут, что они добирались до переулка? И где был все четыре часа, что они его искали? - Подождите, но ведь Санхён – доппель, – Ухён перебивает. – Он может переключать фон с птичьего на человеческий. Поэтому вы его не чувствовали и не нашли… - И где он сейчас? – Сынхо беспомощно качает головой. – Прошло много часов. Получается, он смог сменить фон и уйти настолько далеко, что мы его нигде не видели, и с тех пор не подавал нам никаких знаков? - Он мог стать невидимым, – предполагает Кыни. - Он мог потерять сознание, и лежит сейчас где-то, израненный, невидимый физически и ментально… - Поэтому я ещё раз спрошу, – Сынхо повышает голос, перебивая Криса, – как и где вы собираетесь его искать. - Может, он придёт в себя и позовёт нас, и мы сможем его найти, – возражает Крис. - С тем количеством крови, что было на рюкзаке, я думаю, ему требовалась бы серьёзная медицинская помощь, будь он жив, – отрывисто вставляет Пёнхи. - Ты думаешь? - Я уверен. - Если бы он был жив, мы бы его нашли, – ставит точку Сынхо. – Раз от него до сих пор нет вестей, значит… - Он жив, – раздаётся голос у дверей, и все присутствующие вздрагивают. На кухню втискивается Чансон, и сразу становится очень тихо. - Чансон… - Санхён жив, – голос у Чансона нетвёрдый и хриплый, но тон его беспрекословен. – Он жив, и я его найду. - Откуда ты знаешь? – Крис сощуривает глаза. - Я знаю. Это же я, забыли? - И как ты это объяснишь? – Кыни указывает на Чансона раскрытой ладонью, глядя на Сынхо. Сынхо молчит. - Этому у тебя объяснения нет, – подводит итог Крис. - Есть одно, – Сынхо морщится как от зубной боли. – И либо я прав, либо Санхён жив, вероятность чему – один шанс на миллион. - И в чём же твоя теория? – Чансон мрачно усмехается. – Поведай. - Ты всегда всё знаешь, так? И ты можешь не сомневаться в том, что говоришь, потому что обычно это всегда оказывается правдой. Мы верим тебе, ты сам веришь себе… - Хочешь сказать, я внушил себе, что я это знаю? – Чансон фыркает. – Бред! - Это звучит справедливо, – замечает Кыни. – И вероятность этого куда выше. - Прекрати, ты же не хочешь сказать, что веришь ему, – Чансон усмехается, качая головой. - Тебе больно, Джун, ты растерян и напуган, ты потерял пару… Естественно, у тебя начались проблемы… - Я не сумасшедший! – Чансон неверяще осматривает кухню. – Я серьёзно, ребят, поймите, я точно знаю, что он жив! Я знаю, что должен искать его. Нельзя сдаваться, понимаете? Мы его найдём! И… - Чансон, – Пёнхи кладёт руку ему на плечо, но тот сбрасывает. - Я – не – сошёл – с ума! И я не вру, и уж точно ничего себе не внушаю! – он протискивается мимо Пёнхи, вылетает из кухни, и входная дверь закрывается за ним с оглушительным хлопком. - Он со вчера ничего не ел, – тихо произносит Пёнхи. – И не спал. Нельзя было его отпускать… Сынхо только молча смотрит в дверной проём, в котором Чансон исчез. Через несколько секунд там появляются Чонсу с Сонгю. - Чансон ушёл, – информирует Ухён и протягивает ладонь, беря Сонгю за руку. – Тебе лучше? - Вроде бы, – за неимением лишнего стула Сонгю усаживается к нему на колени и тянет руки к сахарнице. – Наверное, блоки Чонсу подействовали. - Или же просто Чансон ушёл, – Ухён вздыхает. - Пойдёшь его догонять? – Сонгю зажимает кусок рафинада между зубов и громко хрустит им. - Нет, сейчас уже нет, – Сынхо машет рукой. – Но если позовёт с собой искать Санхёна… Тогда пойду. - Всё равно пойдёшь? – Крис вскидывает брови. – После того, как битый час доказывал всем, что это бессмысленно? - Всё же Чансон моя семья, и ему нужна поддержка, – Сынхо вздыхает. – К тому же… Что, если он всё-таки прав? Ведь один шанс из миллиона всё же есть. Ранние-ранние утра в октябре всегда довольно унылы, довольно серы и пресноваты. Свет от солнца тусклый и жидкий, и ни капли не тёплый, он даже почти не свет – просто уже не тьма. Достаточно, чтобы идти, не спотыкаясь о ямы и камешки, чтобы рассмотреть номера домов, вычерченные ровными линиями на уровне верхних этажей. Чансон задирает голову, глядя туда, наверх – там небо серовато-голубое, прозрачное, ещё немного тёмное и с редкой россыпью мелких, как бриллианты по карату весом, звёзд. Он был там, наверху; он провёл там последние три дня своей жизни, почти не спускаясь. Он надеялся, что небо поможет ему найти Санхёна, но оно осталось равнодушно к его проблемам. Дома тепло и пахнет кофе, тихая болтовня телевизора с кухни, кроссовки на полочке в ряд – одни теперь как будто лишние, вот только это ни черта не правда. Чансон знает, что Санхён жив, он знает это так же хорошо и отчётливо, как и тот факт, что он будет искать, пока не умрёт. Он не перестанет, он не остановится, никогда. В спальне воздух спёртый – окна давно не открывали – и пледы комками валяются на матрасах вперемешку с подушками и пижамами. Так потрясающе уютно, по-домашнему. Чансон отворачивается – он не может смотреть на то место, где ещё несколько дней назад они лежали вместе. Теперь Санхёна нет рядом, и Чансон чувствует себя беспомощным, потому что найти его кажется невыполнимой задачей. Потому что как только дело дошло до действий, Чансон понял, что он, если честно, бессилен. За эти три дня Чансон научился смахивать слёзы со щёк раньше, чем ветер высушит их на лету; раньше, чем он сам осознает, что плачет. Это низко и подло с его стороны – плакать, сидя здесь, в своей комнате, уже подсвеченной золотистым сиянием утреннего солнца, чувствуя запах этого дебильного кофе вместе с этим дебильным завтраком. Как вообще можно есть, зная, что Санхён посреди преисподней; как их не тошнит при одной мысли о еде? Чансон закрывает рот ладонью; его – тошнит. Он не спит уже – сколько, четыре дня? Столько же он не ест, и ровно столько же он не перестаёт думать о Санхёне ни на минуту. Его ребёнок жив, Чансон знает это, но ему никто не поверил тогда, и сейчас не поверит. Они все думают, что он спятил, потерял рассудок от горя; но эта мысль – единственное, что не даёт ему свихнуться. Санхён жив. Чансон с самого начала знал это, хотя не верил сам себе; он тоже думал, что внушил себе эту мысль, но нет, это чёткая установка, такая же, как и всё прочее, что он знает и когда-либо узнавал. Только это не позволило ему сойти с ума в тёмном переулке, воняющем демонами, лазая под кустами и заборами с маленьким, влажным от крови рюкзаком в руках. И не позволяет сейчас. Хотя иногда очень хочется. Чансон отворачивается от окна, упираясь руками в стену, и даёт наконец слезам течь по лицу. «Ты теперь никогда не будешь один, обещаю». Серьёзно? Как это было глупо! Как можно было такое обещать?! Как можно было допустить, чтобы обещание было нарушено?.. Санхён сейчас совершенно один, потерянный и напуганный, и всё по его, Чансона, вине… Чансон бьёт кулаком по стене, захлёбываясь в рыданиях, которые душат. Невозможно сдерживаться, невозможно успокоиться, когда глаза не видят ничего из-за толстой, как двойное стекло, пелены воды. Чансон раз за разом обрушивает кулак на стену – он ненавидит сейчас то, что не чувствует боли. Это он должен ощущать её всю, а не Санхён; это он должен был попасть в лапы демонам, а не Санхён… Санхён, его маленький драгоценный мальчик… Ну как же так получилось, как… Покрытие стены проминается и крошится под ударами, как мел. Чансон не осознаёт, что начинает кричать, пока его не оттаскивают от стены чьи-то руки. - Чансон, Чансон, эй, ты чего, перестань, – руки обхватывают крепко поперёк талии, усаживают на пол и обнимают. – Не убивай себя, ты нам всем ещё живым нужен… Чансон впивается ногтями в ладони до крови, не в силах успокоиться. - Пёнхи… Я же не должен чувствовать боль… Тогда почему? – он прикладывает руку к груди, зажмуриваясь от катящихся по щекам слёз. – Почему вот здесь так больно?