Срывая твои цветы

— Чёрт тебя подери, Хисаги, нет! Нет, нет и ещё раз нет! Ты совсем с катушек слетел, пусть так, но присоединяться к тебе в твоем безумии я не спешу, мне в дурку ещё рано! Абарай упирался, как только мог. Нет, определённо, он искренне пытался откреститься от участия в этом дебильном плане всеми силами. Однако, Хисаги, которого второй месяц сводил с ума абсолютно не подозревающий о его существовании профессор Изуру, был практически готов пойти на преступление. — Ты долбоёб? Нет, ну признайся мне честно, как духовному отцу — ты долбоёб? Шухей, размахивая уже значительно початой бутылкой виски — ведь только в состоянии алкогольного опьянения ему в голову могла прийти эта мысль! — обиженно нахмурил брови, почесав небритую щеку: — Чего сразу долбоеб-то, я по сравнению с тобой — ангел во плоти! Ренджи фыркнул, отбирая у него бутылку: — Проспись, ангелок, у тебя нимб съехал и перья осыпаются. Да отвали ты, я не буду в этом участвовать! Оба парня в последнее время терпели сплошные поражения: Хисаги поперли с работы, второй месяц беспрестанной слежки за Изуру медленно повергал его в пучину отчаяния — на всяческие подарки и сладкие сюрпризы, которые он с таким трудом уломал Ренджи подкидывать в его сумку, мужчина никак не реагировал, И Хисаги уже подумывал наплевать на все нормы приличия и просто засосать мужчину в темной подворотне. Проблем было две: во-первых, Изуру никогда не ходил по темным подворотням, во-вторых, шанс, что после этого все у них закончится в духе «Горбатой горы», был минимален. У Ренджи тоже все валилось из рук — он безбожно запаздывал с тезисами диссертации, у него скопилось уже три долга по иностранному и один — по треклятой истории философии. Разумеется, во всех смертных грехах Абарай обвинял Кучики. Осмыслить происходящее Ренджи помог тот же Шухей, полбутылки паленого рома и раунд разнузданного секса, во время коего Ренджи совершенно окосевшими глазами увидел вместо расхристанного на столе Шухея каменную рожу Кучики. Разумеется, такие глюки достижению желанной нирваны не способствовали — скорее уж скорому инсульту и вечному заиканию. Зашлифовав ситуацию оставшимся ромом и все же доведя половой акт до логического завершения, Ренджи крепко задумался. Шухей присоединился к мыслительному процессу, разве что направления их дум были различными. В итоге оба парня напились в дрова, жалуясь друг другу на их зазноб. Тогда-то Хисаги и пришла в голову поистине гениальная мысль. — Вот смотри, лучший способ закадрить телку? Пра-а-авильно, спасти ее от хулиганов! Это романтично, круто, и ты выглядишь супергероем! Телки текут и снимают трусы прямо там! — восторженно вещал Шухей, как Ленин на броневике со стаканом. Ренджи скептически хмыкнул: — Только ты забываешь, что объект твоего нездорового желания — тридцатилетний мужик! Хисаги отмахнулся от этого малозначащего факта, как от комара: — Неважно, тут принцип все равно один, психология работает. Абарай закатил глаза: — Во-первых, тебе известны все его маршруты и знаешь, что он по криминальным районам не шляется. Во-вторых, любой, даже самый отбитый гопник, завидев тебя на горизонте, тут же сливается в туман, потому что ты страшнее чумы египетской! В-третьих, он, спешу тебе напомнить, тоже имеет причиндалы между ног и может за себя постоять! Хисаги бодро опрокинул в себя еще рюмку - для ясности мышления - и все препятствия показались морем по колено. — У нас в городе все районы криминальные после семи вечера, и ты это знаешь! А во-вторых, ты думаешь, что он может навалять хулиганам? Он же такой…такой…изящный… Хисаги поплыл, растекаясь лужей на столе. Лужа была встряхнула и залита еще виски, что вернуло луже форму Хисаги. Тот вздохнул и подпер пьяную голову рукой: — А вот с хулигана ми... И вообще, они же его могут покалечить, чего я точно не переживу! Нужно что-то придумать… Тут-то в его голову и пришла та самая «гениальная мысль», от которой Ренджи уже полчаса как не мог откреститься. Одухотворенная косая рожа Хисаги сияла, нарушая все известные законы физики. Он неловко ткнул Ренджи в широкую татуированную грудь: — Ты и сыграешь роль бандита! Абарай икнул, тупо моргая и глядя на этот обвиняющий «перст Фемиды»: — Хисаги, ты по пьяной лавочке совсем спятил?! Я у него магистратуру заканчивал, он же меня узнает! Шухей отмахнулся — ему сейчас было море по колено, и довольствоваться отмазками Ренджи он не собирался: — Да не боись, мы тебя загримируем, мать родная не узнает! Банданой тебе рожу завяжем, куртку мою наденем, с цепями и клепками, волосы кепкой закроем, заодно и татухи твои не видно. Вуаля, настоящий гопник! Абарай оскорбился в лучших чувствах: — Слышь, у меня кандидатская в процессе, я магистратуру закончил по направлению античной философии, какой я тебе гопник?! Хисаги неприлично громко заржал: — Да брось, ты в зеркало давно смотрелся, кандидат наук блин? Неудивительно, что твой Кучики от тебя шарахается, как чёрт от ладана. — Он хитро прищурился, подаваясь ближе: перегаром от него разило за километр. — Поможешь мне — и я, так и быть, помогу тебе с твоим драгоценным историком. Ренджи недоверчиво икнул, отставляя на стол початую бутылку, задумался крепко — в залитом алкоголем мозгу мыслительный процесс проходил крайне медленно. С одной стороны, чем ему этот безработный алкаш, который даже свой член в штанах обычно удержать не может, способен помочь? А с другой… Положение у него все равно швах, попробовать-то надо? — По рукам, — решительно кивнул Абарай, и приятели пожали руки.

***

— Это самый идиотский план, о котором я когда-либо слышал. Ренджи скрестил руки на груди, иронично косясь на то, как скакал горным козлом вокруг него Шухей, сжимая в руке спизженный у одной из многочисленных подружек тональник. Этим самым тональником сейчас наглухо замазывались все татуировки на лбу Абарая. Ренджи только глаза закатывал, но терпел: вид при этом занятии Шухей имел одухотворенно-идиотский, и разочаровывать его было как-то очень жалко. «Все равно что конфетку у ребенка отобрать». Кроме того, оба товарища даже не подумали протрезветь — иначе, чего доброго, передумают, с трезвых-то глаз. — Ничего не идиотский! — Шухей принял вид оскорблённой невинности, накладывая на друга такой слой штукатурки, что любой маляр позавидует. Черные линии все равно упрямо просвечивали, а лицо отдавало почему-то желтизной, пятнами переходящими в оранжевый — видимо, тональник был крайне говеного качества. Ренджи порассматривал себя в зеркале и хохотнул, потыкав пальцев свою загримированную щеку: — Едрить твою налево, а оно вообще отмоется, визажист грёбаный? Хисаги пожал плечами: — Хер бы его знал. До защиты твоей кандидатской точно слезет, не парься. В конечном итоге парня удалось преобразить до такой степени, что его родная мама бы не узнала. Ну, ладно, она-то, разумеется, и узнала бы, но парни уповали на легкую подслеповатость «жертвы маньяка» (профессор, судя по метким наблюдениям верного сталкера Хисаги, носил с собой изящные очки), и на позднее время суток. Алые вихры подобрали в пучок и нахлобучили на них вполне себе гангстерскую кожаную кепку; куртка Хисаги оказалась Ренджи немного тесна в груди, и в итоге новоявленный «хулиган» скрипел кожей при малейшем движении. Кожаные же штаны, купленные на заре буйной молодости, тоже оказались впору и налезли на задницу Ренджи, хоть и не без скрипа. Образ бандита с пятнистой желто-оранжевой рожей вышел пугающим просто до усрачки. Роль Ренджи была предельна проста: пару кварталов прошататься за «объектом», попугать такой явной слежкой, затем, выбрав условленный заранее пункт А (там, где темнее всего), и попытаться пристать с примитивной целью отжатия мобильника. Затем, после появления на этой напряженной ноте благородного рыцаря на белом коне в лице Хисаги, благополучно слиться в туман. Сценарий прост до изумления, актерский состав полон решимости, режиссер упоролся — должно сработать, бодро заявил воодушевленный любовью и алкоголем Хисаги. Ренджи, смирившийся с оранжевым цветом своего лица и образом ганстера-имбецила, только вздохнул.

***

Изуру Кира сегодня допоздна задержался в институте — прием должников с зачетами и разбор рефератов немного подзатянулся, так что когда он сдавал ключи на вахту, на улице было уже темно. — До завтра, Изуру-сан! — тепло улыбнулась ему маленькая худенькая аспирантка, прежде чем они разошлись в разные стороны — он домой пешком, она на метро. — До завтра, Хинамори, — кивнул ей Изуру, мечтая поскорей уже дойти до дома и наконец рухнуть на диван с чашкой чая — а может, чего-нибудь покрепче. Пройдя пару кварталов, мужчина заметил, что за ним настойчиво прется какой-то мужик. Судя по нетрезвой походке и габаритам, мужик собирался явно не дорогу в библиотеку узнать. «Только этого мне еще не хватало», — с легким раздражением подумал профессор, чуть прибавив шаг. Может, у него просто паранойя разыгралась, и мужик вовсе не за ним идет, а просто чешет себе мимо? Он специально два раза свернул не в том месте, немного сократив маршрут, и убедился в худших своих подозрениях — с упорством носорога мужик тащился за ним по всем улицам. Кире это показалось немного подозрительным — обычный хулиган не стал бы идти специально за ним, а выбрал бы любую подходящую жертву в переулочке. К тому же, обычно рэкетиры выбирали в жертвы женщин или девушек, ну, или подростков, а ко взрослым мужчинам не лезли, опасаясь… «Только этого не хватало», — уже более мрачно повторилась в голове одна и та же заевшая мысль. — Эй! — хрипло окликнул его преследователь, когда Изуру, уже думавший свернуть к полицейскому участку, зашел все-таки в небольшой проулок, чистый, но плохо освещенный. Мужчина остановился, обернувшись и глядя немного растеряно на надвигавшуюся на него гору мышц. Лица в темноте было совершенно не разобрать, но даже в таком сумраке оно показалось ему неестественно-желтым. Кроме того, от мужика разило таким перегаром, что Кира невольно поморщился. — Вы что-то хотели? — спросил он, стараясь не терять ни самообладания, ни привычной вежливости. — Бабло гони, — оскалился преследователь. Кира решительно не согласился с подобным раскладом: — И не подумаю. Извините, но я правда очень спешу, — он извиняюще улыбнулся, мысленно сдерживая раздражение — только пьяных гопников ему не хватало в завершение рабочего дня! Он собирался было продолжить путь, но настырный хулиган явно не собирался оставаться без добычи — его плечо крепко ухватили грязные сильные пальцы, и Изуру задохнулся от возмущения — чёрт подери, пальто только из стирки! — Я сказал, бабки гони, не то продырявлю! — Для пущей убедительности замаскированный под бандита Ренджи выхватил из кармана куртки небольшой перочинный нож — это был их с Хисаги условный сигнал к появлению этого недоумка-«героя». Дальше все произошло так быстро, что Абарай по пьяной лавочке толком не успел все осмыслить. Услышав щелчок ножа, среагировали сразу двое. Из-за угла, как и было обговорено, бодрым шагом выступил Хисаги, который ради такого случая даже футболку белую надел и рожу пьяную немного умыл. — Эй, ты, слыш… — начал было он свою тщательно отрепетированную речь, приближаясь к месту действия на первой космической. К сожалению всех присутствующих, Ренджи всё-таки изначально оказался прав — Хисаги не учел того, что «спасать» он намеревался не хрупкую девушку, а взрослого мужика. Никто из них не учел и того, что в студенчестве Кира Изуру исправно отходил восемь лет на борьбу, а позже продолжил заниматься карате, так, чтобы не расслабляться. Среагировал на появление ножа он мгновенно — нож полетел на землю, следом за ним и незадачливый «преступник», которому Изуру отточенным и отработаным движением заломил руку, перед этим хорошенько вдарив локтем в нос. Ренджи заорал благим матом, держась за разбитую харю, Хисаги посерел лицом, икнув от неожиданности. Увидев нового участника пьесы театра абсурда, Изуру поднял голову, непринужденно улыбнувшись — мужчина даже не запыхался. — Молодой человек, у вас ко мне тоже какое-то дело? — А… ну… я… Просто… мимо шел, подумал… Вдруг вам это… п-помощь нужна… — заикаясь, выдавил из себя Шухей, уже представляя, как будет огребать от Ренджи за то, что так крупно его подставил. — Нет, благодарю за предложение, но с такой мелочью я способен справиться сам. — Профессор улыбнулся совершенно очаровательно, вбивая последний гвоздь в крышку гроба, где покоилось несчастное сердце Хисаги Шухея.

***

Гриммджоу был готов выть. Причем в буквальном смысле, выть, как волк на луну — а еще желательно кусаться, рычать и рвать зубами всё, что под руку попадется. Особенно одного рыжего недоумка! Казалось бы, он объяснил деликатно, вежливо, доходчиво — что может быть доходчивей удара в нос и яростного рычания «отстань от меня, сука!»? Однако он не учел совершенную непробиваемость Куросаки. Ичиго, хоть и казался спокойным и уравновешенным, отличался воистину ослиным упрямством. Нос он благополучно залечил, никаким советам и просьбам не внял, а вместо этого принялся превращать жизнь Гриммджоу в сущий ад. Он с поразительным упорством таскался в корпус математиков каждый божий день, вылавливал Джаггерджака по всем коридорам, да он даже есть стал не в своем корпусе, а в их столовке! Человеческих слов гадёныш не понимал, нечеловеческого рычания — тоже. Он изо дня в день подсаживался к нему на обеде, пытаясь завести разговор — иначе говоря, трещал без умолку, Гриммджоу пришлось отказаться от обедов в столовке, теперь он жрал урывками между парами и крайне нервно, при каждом шорохе испуганно оборачиваясь. После недели такой жизни у него начал дергаться левый глаз. Куросаки этого оказалось мало — узнав, что после пар Джаггерджак предпочитает ходить в тренажерный зал спорткомплекса, рыжий недоносок поперся и туда, отобрав у математика последнюю надежду обрести покой. Если от еды отказаться можно было, то сменить спортзал с бесплатного университетского на какой-либо другой возможности не было. Чистая и искренняя ненависть Гриммджоу росла с каждым днём, и теперь он крепко уверовал в то, что Ичиго Куросаки изощренно пытается свести его в могилу. Теперь его жизнь состояла из одного только Куросаки. Куросаки утром ошивается у его корпуса, на нем светлая рубашка и простые джинсы. Куросаки ждёт его после пар у преподавательской, в руках у него два пакета сока, один из которых он протягивает Гриммджоу. Куросаки в тренажерном зале, сосредоточенный и в наушниках, но он просто шумно дышит, Гриммджоу чувствует его бесячее присутствие, и его ведёт. Куросаки, Куросаки, Куросаки. К концу второй такой недели у Гриммджоу задергался и второй глаз. Кроме того, оказалось, что просто выдерживать присутствие Куросаки рядом нереально тяжело— те чувства, которых он стыдился, как самой большой своей слабости, накидывались с новой силой. Осознание пришло ещё в начале старшей школы, когда соскучившиеся друг по другу и повзрослевшие за лето ребята ввалились в класс. Ичиго вошел следом за компанией — вытянувшийся (хотя куда уж выше?), повзрослевший, с отросшими почти по плечи волосами, но таким же тёплым и уверенным взглядом. Впервые Гриммджоу испытал почти животный ужас оттого, что почувствовал — он не просто тянулся к Куросаки, как другу или однокласснику, нет. Гриммджоу хотел обладать им полностью, безраздельно, хотел быть рядом, ощущать его тепло, безбоязненно касаться. Как, как могло произойти, что гроза школы, отпетый хулиган Гриммджоу Джагерджак влюбился в своего собственного одноклассника? Гриммджоу сам не знал. Он пришел в ужас от самого себя, от своих нелепых, несуразных чувств. «Этого не может быть», — убеждал он себя, упрямо сжимая губы и отворачиваясь от беспечно смеющегося солнца, — «Этого. Не может. Быть». Он даже начал его ненавидеть — натурально так, вполне убедительно. Он убедил в этом не только Куросаки, но и самого себя. О, как он ненавидел! …Самого себя, отчаянно кусая губы, проклиная рыжую заразу, которая не давала ему спать, мучая парня эротическими кошмарами. Эти чувства, не имевшие выхода, душили его, отравляли сознание, ежесекундно напоминая о потребности видеть его. Касаться. Слышать. Просто чувствовать. Они стали почти зависимостью. Гриммджоу привык срываться на Куросаки и доводить того до белого каления, срывая с губ яростное - заветное! - «Ненавижу». После школы стало как-то легче. Навалилось сразу всё — универ, вечные поиски работы, ещё куча всего… Как-то научился держать эти чувства в самом удаленном уголке сознания, приучил себя жить с этим, привык. Да и болеть со временем стало меньше — он даже почти убедил себя, что это был гормональный всплеск, период бунтарства и любопытства — просто увлечение, не больше. Его не привлекали парни — одно время пытался, не почувствовал ничего, кроме чувства стыда и неудобства. Своим появлением Куросаки всё испортил, порушил все эти самовнушения одним своим взглядом. Прошло много лет, а он так и не изменился — разве что стал чуть шире в плечах, голос стал чуть ниже да непослушная рыжая челка отросла. Но это был тот же Куросаки — светлый, открытый… Притягивающий. Гриммджоу готов был выть от безысходности — какого ты приперся, Ичиго? За это время Гриммджоу уже приучил себя к жизни без надежды, а он снова всё разрушил, как и тогда, в первое их знакомство! Невозможно. Просто невозможно. От дебильности всей этой ситуации хотелось истерически хохотать. Он с трудом пережил несколько школьных мучительных лет и полагал, что избавился от этих постыдных чувств. Однако они нахлынули вновь, скручивая, заставляя сжимать зубы до скрипа и дышать через раз. Только львиная доля самоконтроля позволила ему не сорваться, когда Ичиго влетел к нему в кабинет — взбешенный, злой, задыхающийся. Совсем как в прекрасные, бля, школьные годы! А теперь он отирался рядом, улыбался, настойчиво тянул на себя… Вырвавшиеся на волю чувства бились в грудь, рвали изнутри почти физической болью. Снова хотелось увидеть, хотелось коснуться, хотелось услышать… Просто хотелось. Конечно, ему ничего не светит, можно не надеяться. Подобные мысли отвратительны — парня не должно тянуть к другому парню. Это невозможно. Аморально. Неправильно. Мерзко. Он от всей души ненавидит этого ублю- — Гриммджоу! Подожди минутку! Да твою мать… Чуть запыхавшись, Ичиго нагнал мужчину в коридоре — он уже собирался уходить, пары давно закончились, корпус был практически пуст. Джаггерджак упорно не шёл на контакт, но Ичиго не собирался сдаваться так просто — он вообще не любил сдаваться без боя. Детское упрямство Гриммджоу выбешивало и раздражало, досада мешалась с легким удивлением — и почему он так долго помнит обиды? Куросаки долго метался, пытаясь мучительно выбрать — оскорбиться в лучших чувствах или все же попытаться наладить отношения, и выбрал второй вариант. Всё же он не мог избавиться от досадливого чувства вины — в школе он тоже одуванчиком не был, есть, за что извиниться. Поэтому последние две недели Ичиго активно претворял в жизнь план под названием «Подружись с бешеной собакой». Иначе говоря, он с поистине детской наивностью и недетским упорством пытался навести мосты. Джаггерджак обречённо зарычал, стискивая ключ от кабинета в кулаке — он уже начал задерживаться на работе практически до самого закрытия корпуса, однако этот приставучий рыжий банный лист и тут его достал! — Вали домой, Куросаки, — грубо буркнул математик, пытаясь сосредоточиться на последних контрольных работах второго курса. Так… Теорема Лапласа… Функция Гаусса… Этот рыжий хер так и будет за ним хвостиком таскаться?! — Ты чё за мной тащишься, имбецил? — рявкнул Джаггерджак, обнаружив, что Куросаки спустился за ним по темной лестнице и уже прошел рядом с ним полкоридора. Ичиго невозмутимо пожал плечами: — Мне все равно по пути, мы в одной районе, оказывается, живем. Одному идти скучно. — И он, широко улыбнувшись вдруг, положил руку на плечо Гриммджоу. Для него это стало последней каплей. Нет, серьезно, столько времени — очуметь, уже месяца четыре он бок о бок работает с этим кретином! — он держался, как умел, пытаясь снова загнать глубоко внутрь все свои неуместные эмоции. Он окончил школу, выстроил себе нормальную жизнь, а тут приперся этот рыжий мудак со своими карими глазами, отросшими рыжими прядями, со свой чёртовой доброй улыбочкой, и все пошло по новой! Джаггерджак был готов сдаться в последнюю неделю — уж слишком невыносимо было все время ощущать рядом с собой его присутствие, — и сейчас даже не удивился тому, как перехватило дыхание. Разум медленно и неотвратимо отступал во тьму сдерживаемых желаний. Те сорвались со всех удерживающих их ремней и набросились, как голодные собаки. Ичиго не успел даже удивиться — в последнее время быть прижатым к стене жесткой ладонью уже стало привычным. Только в этот раз что-то словно изменилось — вместо того, чтобы заехать ему коленом в живот, Гриммджоу вздернул его голову за подбородок, и карий взгляд встретился с голубым. Ичиго поразился тому, каким был этот взгляд — измученным, полным ярости, гнева, черные зрачки были расширены, в уголках глаз собрались морщины. — Тебе от меня что надо, Куросаки? — как-то отчаянно выдохнул мужчина, и такой безысходностью были пропитаны его слова, что Ичиго поразился в очередной раз. — Припёрся в мою жизнь и снова всё перевернул с ног на голову, разбередил, что только мог! Я тебе ясно сказал, чтобы ты оставил меня в покое! Ичиго готов был захлебнуться возмущенными возражениями, но, глядя на рожу «коллеги», решил повременить с этим — мало ли, снова нос ему расквасит, неадекват крашеный. Но все же на него нашло какое-то оцепенение — он никогда не видел Гриммджоу таким. Снова на ум пришло странное сравнение с загганным псом, сражающимся до последнего. — На кой хер ты снова приперся в мою жизнь?! Почему, почему ты, подонок? Со своей светлой улыбочкой, со своей манией всем помогать — что в тебе, твою мать, такого, что я глаз от тебя отвести не смел все эти долбанные несколько лет, что мы учились в одном классе?! — его грубо встряхнули, Ичиго больно ударился затылком о стену, рванулся, забившись: — Черт, больно же! Джаггерджак, пусти, ненормальный ты придурок!.. Ичиго никогда не видел Гриммджоу таким — задыхающимся, кривящимся, словно его жгло и крутило изнутри. Он до боли впивался в руки Ичиго, заставляя того болезненно морщиться. Глаза в глаза — ошеломление против безысходной тоски. — Чёрт бы тебя побрал, — выдохнул Гриммджоу где-то слишком уж близко, и Ичиго захлебнулся криком, когда его губы накрыли чужие — плотно сжатые от напряжения, сухие и болезненно-горячие. Гриммджоу грубо дёрнул его на себя, подавляя, выплескивая глушившую его душу тоску и ярость. Куросаки мог только таращиться на бывшего одноклассника, с трудом осознавая происходящее. Горячо. Больно. Стыдно. Пальцы Гриммджоу сжимали его руки, не давая отстраниться, а чужие губы настойчиво целовали его собственные. Ни капли нежности — только боль, горечь и ярость, вымещавшаяся сорвавшимся с цепи зверем на его добыче. Рот обожгло противно-ржавым вкусом крови. Гриммджоу слабо вскрикнул, и Ичиго смог освободить руки, отшатнувшись и пытаясь отдышаться, прикрывая горящие от укусов губы рукой. — Какого чёрта?! — выкрикнул он, потрясенно глядя, как Джагерджак стирает тыльной стороной ладони бегущую по подбородку струйку крови вперемешку со слюной. Гриммджоу не ответил — только поднял на него затравленный взгляд и отступил на шаг. Ичиго помотал головой, неверяще глядя на извечного заклятого врага, и опрометью выбежал из коридора, гулко захлопнув за собой дверь. Гриммджоу остался стоять в коридоре корпуса, едва удерживая вертикальное положение. Ноги подкашивались, прокушенная Ичиго губа распухла, а сердце трепыхалось ранено птицей. Боль немного отрезвила, и ярость утихла, словно накормленный пес, который успокоился, получив желаемое. Гриммджоу почувствовал себя беспомощным и до отвращения жалким - затравленным зверем, загнавшим в ловушку самого себя.