Позови меня тихо по имени

— Потому что ситуацию надо уметь закрутить! Сжать её как пружину, а потом взжжжззз — сделать её экстремальной! Например… Но услышать пример Малиновского Жданов не успел — дверь кабинета распахнулась, и вошла президент Зималетто. — Мне нужно с вами поговорить, Андрей Павлович, — сказала Катя сухо — она теперь всегда так разговаривала, только иногда голос обрывался, словно у его обладательницы не хватало сил на выдох. — Ну вот, сейчас тебе и мастер-класс проведут по закручиванию и раскручиванию, — бодро сказал Малиновский. — Принести вам кофе, Екатерина Валерьевна? — Давно ли вы выполняете работу Шурочки, Роман Дмитрич? — А мне не сложно! Мне только в радость, — и неунывающая зараза скрылась в безопасности коридоров. — Присаживайтесь, Екатерина Валерьевна, — предложил Жданов. Она стремительно уселась в кресло, без обычной плавности. — Андрей Павлович, вчера во время подписания контракта я совершила ошибку. Он промолчал. Он знал об этом, но не думал, что будут последствия. — И вы знали об этой ошибке. Он опять промолчал. — Что помешало вам, Андрей Павлович, не дать мне подписать этот контракт? — Кать. Екатерина Валерьевна. Вы — президент. Я — простой служащий… — Андрей Павлович! Мне не нужен простой служащий. Мне нужен Андрей Жданов. Человек, который знает компанию изнутри, снаружи, с изнанки и обложки. И если вы позволяете мне совершить ошибку… почему, кстати? Из чувства вины?.. Тогда я отправлю вас в отпуск — из-за профнепригодности. Мне нужен Жданов — чтоб глаза горели и компания шла вперед. Так мы быстрее преодолеем… «Необходимость работать вместе», — закончил за неё Андрей. Господи, помоги, такая близкая и такая невозможно далекая. Его Катя. Чужая Катя. Черта лысого. Его Катя. — Что вы от меня хотите, Екатерина Валерьевна? — Андрей… Павлович… Я предлагаю краткое перемирие — для пользы дела. — Екатерина Валерьевна. Я готов… только мне нужно рабочее пространство. — Чем вас не устраивает этот стол? — Он расположен не там. Кладовка мне подойдет. Маше Тропинкиной нравилось работать в Зималетто. Здесь всегда происходило что-нибудь необычное. В это утро ей довелось понаблюдать за тем, как бывший президент компании решительно шагает по коридору с какой-то коробкой, а действующий президент едва за ним успевает и говорит быстро и не очень-то и властно. Некоторые, не такие лояльные к новому руководству, сотрудники могли бы даже сказать, что Екатерина Валерьевна Пушкарева лепечет. — Андрей… Павлович! Вам вовсе не обязательно… То есть я совсем не имела в виду ваш физический переезд. — Мне вовсе не сложно, Екатерина Валерьевна, — вежливо отвечал Жданов. Катя даже остановилась, не решаясь войти вслед за ним в собственный кабинет. Ей вдруг показалось, что если они оба окажутся одновременно в этом пространстве, то реальность возьмет и лопнет. Она растеряно провела рукой по лбу, беспомощно посмотрела на Тропинкину, но не увидела её. Перед глазами все еще стоял вышагивающий с коробкой Жданов. Как он ей нравился таким — это же просто неприлично. Таким вот решительным и упрямым. Вообще Катя уже даже привыкла к новому Жданову. Оставила — неистового, лживого, запутавшегося. Нашла — почти робкого, официального, вежливого. И все такого же лживого. Почему-то искренним казался только тот его взгляд — самый первый, когда она вошла в конференц-зал, как в змеиное гнездо ступила. И еще эта едва заметная улыбка. Словно он знал о ней, Кате Пушкаревой, что-то тайное, и теперь это тайное явило себя миру, и он горд тем, что его знания оказались истиной. Ох, Катерина Валерьевна, опять вы стоите посреди Зималетто и думаете о Жданове. Работать! Арбайтен! Но как арбайтен, если там Жданов? Она его выставит вон, вот что. И Катя решительно вошла в кабинет. И несмотря на весь здравый смысл, удивилась, не обнаружив Андрея в кресле кабинета. Ведь сколько раз она так входила, и он вскидывал голову, и глаза у него теплели. Невозможно, немыслимо так притворяться. Все-таки она нравилась ему — до того как. Нравилась, как верная и преданная собачонка нравится заботливому хозяину. — Андрей Павлович, я считаю неуместным ваше присутствие здесь… — Кате… Екатерина Валерьевна, а ведь у нас совершеннолетие. — Что? — она запнулась, застыла на пороге — миллион раз так застывала, ошеломленная очередной ждановской затеей. Или приступом дурного характера. Или просто — Ждановым. — Нам шестнадцать, Катенька… Екатерина Валерьевна! — Жданов развел руки, словно открывал показ. — Компания из неловкой девочки становится женщиной. И очень символично, что именно сейчас вы руководите Зималетто — я уже даже вижу этот показ, Екатерина Валерьевна! — К-какой показ? — А мы сделаем что-то вроде the best of Zimaletto, — он широко улыбался, как не улыбался уже сто лет, и Катя невольно улыбалась в ответ, уже захваченная этой идеей, уже видя её дальнейшее развитие, уже готовая работать над ней. — Ретроспектива лучших моделей модного дома за 16 лет, — произнесла она. — Именно! — Жданов даже засмеялся, обрадованный тем, что она перехватила его мысль на лету, до того, как он успел её озвучить. — Милко адаптирует под наше время, но оставит стиль прошлых лет. — Эта коллекция не повысит нам продажи напрямую. — Но мы перевернем модный мир вверх тормашками. — Это будет очень полезно для пиара. Я позвоню Виноградовой. — Я вызову Милко. — Скажу Зорькину, чтобы он накидал предварительную смету. — Ольга Вячеславовна его проконсультирует. И замолчали, вдруг одновременно, резко ощутив друг друга и эту синхронность, и то, что минуту назад все было так легко и понятно, а сейчас навалилась мучительная, тягучая неловкость, и глаза отвести уже поздно, в них, наверное, все написано огромными буквами… А еще и работать вместе — так рядом, и как вообще пережить вот эту самую секунду без кислорода — кончился кислород, на всей планете кончился кислород. — Андрей… Павлович. По поводу вашего переезда… — Екатерина Валерьевна… У нас очень много дел и очень мало времени — показ надо подготовить к сентябрю, к самому началу сезона. Мне бы не хотелось тратить это время на беготню туда-сюда. А кроме того вот-вот состоится весенний показ, и нужно, наконец, определить географию франшиз. — Это… это нелепо. Андрей Жданов — в каморке. — А я отлично устроюсь, — пообещал он и скрылся за дверью. Катя очень осторожно прошла вперед и села за свой стол. Прислушалась. За стенкой что-то грохотало и шебуршало. Это же невозможно — работать, когда за стенкой грохочет и шебуршит Жданов. Это же нервы — оголенные провода, и так целыми днями? А еще Кира. И все остальные. О Господи. — Андрей… Павлович! Он выглянул моментально, и это было зеркальным отражением прошлого — перевернутое с ног на голову настоящее. Она опять забыла, что хотела сказать, а он стоял и терпеливо ждал. — Вы знаете, что решат окружающие? — собралась, наконец, с мыслями Катя. — Что я вас специально туда засунула. Ввиду мстительного и злобного характера. — Злобного и мстительного… — пробормотал Жданов задумчиво. — Черт! Кире я сам скажу. И исчез в своей каморке. — Андрей… Павлович! — Да? — Вызовите уборщицу — у вас весь рукав в пыли.