Позови меня тихо по имени

Здесь было тесно и скучно. Вот так посидишь-посидишь в этом гробике месяц за месяцем — да и сойдешь с ума. Жданов, а ты еще свет на выходе выключал, выходить запрещал и вообще частенько забывал, что за этой дверью не швабры, а живой человек. А еще — что здесь отличная слышимость. — Нет, Коля, давай считать заново. — Пушкарева, ты поучи меня, поучи. Я, между прочим, финансовый директор! — Трепло ты… Смотри, ты берешь эти цифры уже с НДС, а надо чистыми брать! — Катька. Иди сюда, я тебя обниму. Иди сюда, я сказал! Ой… Больно же! — Не прибедняйся. И Жданов сидел и опять завидовал Зорькину. Она говорила ему «ты», она смеялась и шушукалась с ним, и это было просто невыносимо. Невыносимо, потому что ему-то доставался ледяной айсберг Екатерина Валерьевна, и он уже почти решил, что заморозил её навсегда и не осталось ничего теплого, ничего живого… Но эти теплые интонации и этот её голос — обычный, не сухой, нормальный голос, о котором он почти забыл — и все это Зорькину, Зорькину! — Катя! — крикнул он по привычке. Забылся, ах, как ты забылся, Жданов! В кабинете воцарилась тишина. Потом Зорькин спросил: — Это еще что за призрак оперы? — Это… Андрей… Павлович. — Там? — почему-то в голосе финансового директора послышался ужас, быстро сменился возмущением: — Пушкарева! Ты с ума сошла, — и дальше сбивчивый горячий двойной шепот. Ну хватит уже. Жданов вышел из каморки, застыл на пороге. — Андрей Павлович, — сказал Зорькин. — А каморка не жмет? Явно размерчик не ваш. — За меня не волнуйтесь, господин Зорькин. — Вы что-то хотели? — спросила Катя, и опять у неё стал голос-икебана. Сухой, бесцветный, мертвый. Она теперь всегда будет с ним так, да? А вот вытряхнуть её из этого кресла, схватить за локти, прижать к стене — тогда она оживет? Или и под его поцелуями останется поломанной красивой нарядной куклой? Что же ты с ней сделал, Жданов? Ведь мог бы поступить добрее — просто взять и пристрелить девочку. — Приехала Юлиана. Милко капризничает и отказывается покидать мастерскую. Он надеется, что так его оставят в покое. Катя улыбнулась, снова на лету принимая его мяч. — Да что вы говорите… Прям-таки отказывается? — нажала кнопку интеркома: — Маша, оповести всех, что совещание будет в мастерской Милко. И проводи туда Юлиану. — Кать. Малиновский Жданова потерял. Ищут, найти не могут. — Ищут пожарные, ищет милиция… — пробормотала Катя, искоса поглядывая на пропажу. — Роман Дмитрич говорит, что с вещами пропал. Это ты его довела, да? Он теперь опять будет все время драться и пить? — Маша, что за ерунду ты несешь. Андрей Павлович никуда не исчез. Он переехал. Жданов вдруг хмыкнул и нажал кнопку громкой связи. — Мария! Запиши себе куда-нибудь, что почту мне теперь нужно приносить по адресу: кладовка в кабинете президента, светлый стол, стучать три раза. — Аааааа… — Мария! Прежде чем бежать докладывать эту информацию женсовету, собери совещание, пожалуйста. — Конечно, Андрей Павлович. — Нет, нет и нет. Сентябрь — это банально. Все ставят важные мероприятия на сентябрь, и тогда мы просто потеряемся на фоне остальных презентаций, — Юлиана помахала зонтиком: — Не позднее 15 июля, мальчики и девочки. — Но это же мертвый сезон, — напомнила Катя. — Москва будет полупустой. — Это невАзможно, — возмутился Милко. — Я не смАгу готовить сразу две коллекции, почти одновременно. — Где я возьму денег? — спросил Жданов. — Мы рассчитывали выпустить эту коллекцию-ретроспективу на выручку, полученную от продажи весенней коллекции! — Денежные вопросы в этой компании решает финансовый директор, — вставил Зорькин. — Летом мертвый сезон, скучающая пресса, дешевый эфир и скидки в журналах. Я вас уверяю, что если мы выпустим коллекцию летом, это даст гораздо больший эффект, — Юлиана мило улыбнулась. — И я думаю, что мы дадим бал. — Бал? — Ну подумайте сами. 16 лет. Девочка-дебютантка! Первый выход в свет. Конечно, нужен бал. Катюша, начинайте выбирать кавалера, с которым откроете это чудесное событие. От необходимости выбора кавалера Катя отмахнулась, бал так бал, какая разница! А вот сроки — это действительно важно. — Милко, теперь все зависит от вас. — Милко гений, но у него всего две руки и одна голова. — Зато в этой голове сотни великолепных идей. — Не надо лести, госпожа президент. Лестью меня не пронять! Пока гений бился в очередной истерике, вторым планом шел другой разговор, и Катя с мучительной, постыдной жадностью прислушивалась к нему. — Андрей, это правда? — Кира. Всё правда. Всё, что ты слышала, правда. А о чем мы сейчас говорим? — Ты переехал в кладовку? — Да, милая. Он отвечал ей легко и весело, словно мысли о грядущем скандале приносили ему удовольствие. Жданов опять ищет ссор с Кирой. Они снова вместе, и он снова раздражен от этого, а она злится и пытается контролировать неконтролируемое — Андрюшу Жданова. Как будто ничего не изменилось. Катя прижимала к пылающим щекам холодные руки. Юлиана смотрела сочувственно. Может, поставить в эту каморку аквариум? Запустить туда рыбок — все какое-то движение. Как же здесь тесно. Жданов любил простор, свет, распахнутые двери и огромные окна. Маленькие помещения он терпеть не мог. Притихла. Ушла? Да нет, он услышал бы. Почему же такая тишина? Что она там делает — спать легла? О поваренке своем мечтает? Андрей осторожно встал, тихо открыл дверь, выглянул. Катя сидела с ногами на диване — даже не сразу увидел её. Вокруг, и на коленях, и на столике, и везде лежали бумаги. Неизменный калькулятор. Волосы мешали ей, и она убрала их в пучок и закрепила карандашом, который теперь смешно торчал у неё из затылка, как у японки. — Кать, темно. Включить тебе свет? Она подняла глаза, и он понял, что она забыла про него — забыла напрочь, полностью погрузившись в свои расчеты, а теперь смотрит и не знает, как себя вести. Потому что сумерки, и это же Жданов, и этот кабинет, в котором полным-полно призраков. — Нет, не надо света, спасибо, — голос-икебана. У Жданова сушит горло. Поднимается из глубин ярость. — Тебе помочь, может? — он говорит все еще спокойно, пожары еще только отдаленным заревом касаются сознания. Гром совсем далеко, почти не слышен. И вновь — он видит, как она выбирает. Выбирает, что ему сказать. Ответить отказом и остаться наедине со своими бумагами, калькулятором, задачами, которые не сходятся с ответами. — Да, пожалуйста. Совсем тихо. Почти шепот. Такой интимный, такой знакомый шепот. «Пожаааалуйстаааа», — на выдохе, на стоне, и он понимает, о чем она просит, и начинает двигаться быстрее, нежность исчезает — она вернется, но позже — сейчас не до неё. Боже, Жданов, ты рехнулся совсем? У тебя же уже почти эрекция. «Да, пожалуйста» — и ярость отступила, покорившись этому голосу, с позорным скулежом убралась прочь. Потухли, не разгоревшись, пожары, смолк гром. «Да, пожалуйста» — и хочется просто сесть у её ног, прислониться лбом к коленям и так состариться. Девочка моя, что же ты со мной. — Что здесь у вас? Она с готовностью подвигает бумаги. Графики, цифры, столбики и таблицы. — Я всю голову сломала, как нам выпустить коллекцию и не влезть в новые кредиты. — Это невозможно. — Да. Но у меня ощущение, что я что-то упускаю. Есть какая-то лазейка, которую я просто не вижу. Он смотрит на неё. Улыбается. Она ведь предупреждала их с Малиновским однажды! — Интуиция? Как тогда, с контрабандными тканями? Робко улыбается в ответ — невольно возвращаясь в прошлое, забыв о том, что она теперь айсберг, ощутив на секунду себя прежней девочкой с косичками. — Смотрите, Андрей Павлович, — придвигается, отринув все неурядицы, возвращаясь к цифрам — с ними она всегда становилась увереннее. — Вот эти суммы, на мой взгляд, расходуются неэффективно… Он слушал её, невольно погружаясь следом в этот финансовый мир. Несмотря на длинный-длинный день и эту женщину так близко, голова работала на удивление ясно, появился здоровый рабочий азарт. — Кать. Ну, предположим, мы сократим на 15 процентов… — Смело ставьте двадцать пять, Андрей Павлович… Когда они вынырнули, то оказалось, что уже почти полночь и компания опустела, а Жданов и Пушкарева — два психа — все еще колдуют над цифрами и ловят мячики на лету. — Я сделаю кофе, — сказал Андрей. — Кофе — и по домам. — Да, спасибо, — она растерянно, сонно потерла глаза, выпрямилась, удивленно посмотрела на часы. Еще утром ей казалось, что пять минут в обществе Жданова — это медленная пытка каленым железом. Но это же был Андрей, не её — никогда не её Андрей, тот самый, который приходил на работу и кричал «Катя» раньше, чем снимал пиджак. И который ходил с ней в налоговую и таскал ее на все встречи подряд — даже там, где она не нужна была. И они были вместе иногда по двадцать часов в сутки, и даже во сне он тоже был вместе с ней, и это было совершенно естественным их состоянием — быть вместе. Не зря Кира так злилась. Катя откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза. Ах, Жданов, и дернул же тебя черт с этой инструкцией. Я бы тебе до сих пор служила, а ты бы уже женился, и дела бы у Зималетто шли гораздо лучше, и я однажды оглянулась бы назад и поняла, что провела всю жизнь в тесной каморке. И какой счастливой была бы эта жизнь. Она заснула — взяла и заснула, а Жданов стоял с двумя кружками отвратительного кофе — ну, не умел он его — и смотрел. На линию скул, и на губы, и на расстегнувшуюся пуговку. Ах, Жданов, и дернул же тебя черт с этой инструкцией. Она бы до сих была рядом, а ты бы уже женился, и дела бы у Зималетто шли гораздо лучше, и однажды, оглянувшись назад, ты понял бы, что всю жизнь провел рядом со светлым и удивительным человеком, но даже не осознавал этого дара. Но какой счастливой была бы эта жизнь. Андрей поставил чашки на документы, осторожно сел рядом. Ничего такого, просто посидеть. Почему-то вдруг не осталось сил. Никаких. А Катя! Должно быть, она ощутила его запах, потому что открыла глаза — томные, сонные — и сказала без всякого удивления: — Андрей Павлович! И потянулась к нему, как-то по-детски обхватила за шею, уцепившись пальцами за волосы на затылке, и продолжила спать себе дальше. Решила, что он ей приснился, понял он. Прижал к себе, вытянул ноги на столик, дотянулся свободной рукой до брошенного на спинку пиджака, накрыл, убрал карандаш из волос, нежно провел пальцами по щеке. Спит. И видит его, Жданова, в своих снах. И радуется ему — там, где не властно сознание. Наверное, все не так уж и плохо, как казалось недавно. Наверное, мы еще с вами во всем разберемся, Екатерина Валерьевна.