Позови меня тихо по имени

Этим утром Андрей Жданов, бывший президент компании, один из ведущих акционеров Зималетто, сошел с ума. Не то чтобы кто-то из сотрудников фирмы удивился — ну спятил Жданов и спятил, с ним время от времени случается, надо просто выполнять все приказы и не попадаться лишний раз на глаза — тактика проверенная. Почему-то о том, что, собственно, он уже и не президент вовсе, никто и не заикнулся. Ну разве что Клочкова попыталась, да и то как-то вяло. Пока компанию лихорадило, её действующий президент Екатерина Пушкарева мирно спала, пригревшись под чужим пиджаком. Жалюзи в кабинете были плотно закрыты, а в приемной царила гробовая тишина — Жданов постарался. Спалось хорошо, и сны снились хорошие, и просыпаться не хотелось, тем более что будильник всё не звонил и не звонил, и Катя, наконец, открыла глаза, удивленная тем, что, против обыкновения, выспалась. Открыла и подскочила на месте. Часы показывали одиннадцатый час — немыслимо! Она провела всю ночь в этом кабинете, не в первый раз, но — немыслимо! Она уснула прям при живом Жданове — немыслимо! — Андрей Павлович! Кладовка пуста. Совещание. На десять было назначено совещание. — Маша! — Катя? Откуда ты взялась в кабинете? — Зайди. Посмотрелась в зеркало — ну ужас же! На голове бардак, одежда мятая, косметика смазалась. Прислушалась к тому, что происходит в конференц-зале — тишина. Ну конечно же, сейчас всё Зималетто судачит о том, что её новая глава проспала совещание. Позор. Вот где стыд и позор. Да Кира её с землей сравняет. — Каааать. Маша смотрит ошарашенно, стоит по стойке смирно — кто это её с утра так напугал. — Кать. А ты что здесь… всю ночь? — Во сколько пришел Жданов? — А он… Кать, он, кажется, не уходил — я пришла, он уже здесь был, — затараторила Тропинкина. — Федора за свежей рубашкой к себе послал. Запретил мне в кабинет заходить — под приказом немедленного увольнения. Уборщицу с утра выгнал — в семь утра, представляешь! Телефон мне перевел на беззвучный режим, и я теперь понимаю, что мне звонят, только когда лампочка мигает. Кира решила, что здесь… Изотова здесь — она вчера висла на нем у лифта. Но Жданов её тоже сюда не пустил. Катя слушала и не понимала. Столько суеты, столько хлопот — чтобы не будить её? — А совещание… — Идет полным ходом! В зале для показов! Андрей ведет, он сказал, что все цифры знает. А ты в банке — срочное дело, срочное. Катя села на стол. Конечно, он знает все цифры — они вчера полночи на них таращились. И, конечно, он спокойно проведет совещание без неё — они вчера все-таки нашли выход. — Маш. Найди мне что-нибудь из одежды. И кофе. И никого не пускай пока. И побыстрее, ладно? — Кать, а что здесь было-то? — Маш, все потом. Иди. А родители? Катя похолодела. Нашла свой телефон — звук, конечно же, отключен. Входящее сообщение — от Зорькина. «Жданов, ты совсем уже!». Что? О чем это? Открыла всю переписку. Вчера. В час ночи сообщение Зорькину: «Катя спит. Кто разбудит — убью. Предупреди Пушкаревых, чтоб не ждали. Жданов». Заполошное Колино — что, где, как спит, почему спит и что ему сказать Валерию Сергеевичу. «Где надо, там и спит», — лаконично отрезал Андрей. Катя невольно захихикала. Её отпустило. Чем бы ни руководствовался Жданов — явно не честолюбием. Наверное, все не так уж и плохо, как казалось недавно. На совещание Катя успела совсем чуть-чуть. Только итоги послушать и покивать. Хвостик, легкое платье, чистое от косметики лицо — симбиоз айсберга и девочки из кладовки. Жданов сбивался, Кира смотрела зверем. О скандале, который она ему закатила, в Зималетто не слышал только ленивый. А Катя собирала на ниточку рассыпавшиеся бусинки эмоций. Что было этой ночью? Он пошел за кофе, а она прикрыла глаза, а проснулась уже поздним утром, и туфли на полу, и пиджак на плечах, и под голову положен второй — парадный, у Жданова всегда было два в кабинете. Что он делал ночью? Смотрел, как она спит? Бред. Зорькин косится с любопытством и укором. Бедный Коля. Ему-то Жданов за что достается? — Екатерина Валерьевна! Это Жданов. Кира уже в пятнах, а ему — как с гуся вода. — Я хочу вам кое-что показать, пойдемте! Пожалуйста. А в глазах — целая стая чертей. И все хвостами машут и копытами бьют. Ну как ему такому отказать? — Хорошо. Не слово — выдох. Один длинный выдох, хрипловатые нотки усилились. Не голос, а ждановская эрогенная зона. Он улыбался, в глазах темнело. Узкие складские коридоры. Рукав его пиджака иногда касается её обнаженной руки. И она забывает дышать. Ну это же невозможно. — Сюда, Кать. Маленькая комната, заваленная коробками. Несколько манекенов. Тусклый желтый свет. Зачем они здесь? — Подожди. Жданов лезет куда-то наверх, бережно достает одну из коробок, разворачивает бумагу. — Кать. Она смотрит ошеломленно, как он пропускает сквозь пальцы бахрому из шелковых нитей. Платье из натурального шелка цвета слоновой кости с почти незаметным серебристым отливом, длинное, в пол, без рукавов, подол украшен бахромой. Очень тонкое, очень нежное. — Что это? Жданов отвечает не сразу — возится с манекеном, набрасывает на него платье. — Это? Это, Катенька, настоящая Vionnet, королева биссектрис и косого кроя. Оно было сшито в 1930 году. Считается, что оно принадлежало Марлен Дитрих. Катя молчит. Она всегда была равнодушна к одежде, и даже сейчас не слишком преуспела в заинтересованности в ней. Но это — не одежда. Это произведение искусства. — Мама каким-то чудом завладела им в 80-х. Кать, она открывала в нем первый показ Зималетто — под руку с отцом. Я хочу, чтобы ты надела это платье на бал, который придумала Юлиана. Жданов отходит от манекена, встает за Катиной спиной, и сразу тревожно. Он слишком рядом, и его дыхание даже щекочет открытую шею. — Андрей Павлович… Это слишком — для меня. — Для тебя? В самый раз. Разворачивается. Смелая, сильная. Главное, почаще себе об этом напоминать. — Даже если я пойду на бал с другим мужчиной? — Например, с Михаилом? — Например. Жданов не сводит с неё глаз. Приближается еще немного. Она собирает силу воли в кулак. Не отступает. — Катенька, ну что вы такое говорите, — шепчет тихо, и его губы касаются её виска. — Конечно же, вы будете со мной. И как-то так сразу понятно, что он не бал имеет в виду. Вернее — не только бал. — Не обольщайтесь, — она тоже шепчет, потому что если в голос, то будет понятно, как сотрясает её нервная дрожь. — Ну… этого вы мне запретить не сможете, госпожа президент. Она чуть запрокидывает голову, чтобы видеть его лицо. Что-то изменилось за эту ночь. В нем появилась уверенность, властность — те качества, которые сводили её с ума. Ах, как непросто было противостоять вчерашнему Жданову, а как невозможно — сегодняшнему. А он вдруг чмокает её в нос — вот так просто, без всякого предупреждения. — Не смейте… ко мне… никогда… Раскинул руки в извиняющемся жесте. Не стал говорить о том, как она сама обнимала его этой ночью. Улыбнулся. — Екатерина Валерьевна, я приглашу Ольгу Вячеславовну. Она поможет с платьем. Молчит. Смотрит. От платья отводит взгляд — как будто оно её слепит. — Катюш, — руки все еще на виду — не трогаю, не трогаю, а бархата в голосе столько, что от его густоты мурашки по позвоночнику. — Поверь мне, ты заслуживаешь это платье. Ты заслуживаешь всего на свете. — Зачем ты это делаешь? Подкупаешь свою совесть, Жданов? Как-то в нем всё сразу гаснет. Чертенята исчезают из глаз, руки опускаются, улыбка деревенеет. — Я позову Ольгу Вячеславовну. Она остается с платьем наедине. Стоит перед ним и плачет. Плачет от такого Жданова — который выключается, как будто он лампочка. Плачет от такой себя — которая даже в самые хорошие моменты носит в себе обиду. Носит и не может её сбросить, как ящерки сбрасывают шкурку. Они оба такие… ну как будто им крылья переломали. Слишком высоко взлетели, слишком низко упали. Почему она думает о них как о едином существе? Почему ей сейчас так жалко Жданова — как саму себя? Приходит Ольга Вячеславовна. Ахает над платьем. Но в глазах — горечь. Какие-то тени-воспоминания кружатся в её голове. — Маша сказала, что Жданов пил и дрался. — И не вспоминай, — Ольга Вячеславовна машет сигаретой. Они стоят на какой-то лестнице. Напротив — плакат о вреде курения. — Это было после твоего отъезда. Ужас был. Наверное. Она же лишила его президентства. Оставалось пить и драться. Неужели они друг другу сделали больно не поровну? Катя возвращается к себе не на лифте. Бредет по пустым лестницами и все время думает. Он отнял у неё любовь. Она у него — мечту. 1:1 так-то. — Андрей Павлович! В каморке висит картина, которая с утра еще стояла у стены. Под картиной сидит Жданов. Руки сложил на коленях. Паинька. — Спасибо, что написали Зорькину. — Пожалуйста. Временный хрупкий мир. Очень временный. Очень хрупкий.