Позови меня тихо по имени

В этот вечер утомленная духотой и скукой сонная, летняя, вялая светская Москва была необычайно бодра и деятельна. Шикарный отель с радостью принимал у себя гостей — партнеры Зималетто, нынешние и будущие приехали не только из Европы, но и разных городов страны. Журналисты толпились у входа, а особо шустрые и в коридорах, уже с обеда — где еще можно было отловить столько всяких разных звезд сразу? Катю Жданов к подготовке не допустил, отчитывался по телефону — в конце концов, деньги за организацию мероприятия платят Юлиане. Предполагалось, что президент будет целый день красоту наводить, но это было скучно и маятно, поэтому Пушкарева из салона красоты сбежала и сразу в Зималетто рванула. В отель, Андрею под горячую руку соваться не стоило. Чтобы перестать волноваться перед показом погрузилась в отчет — на днях был назначен очередной Совет акционеров, благо Ждановы-старшие как раз на показ прибыли из Лондона. Вот встречи с ними Катя и боялась прежде всего. Маргарита Рудольфовна. Будущая свекровь. Нашедшая дочь себе в Кире, а никак не в Кате. Прошлые месяцы были так под завязку заняты подготовками к двум коллекциям, переговорам и уговорам, времени катастрофически не хватало, Милко психовал и срывался, и однажды Катя даже вылила на гениальную голову маэстро кувшин с водой. Дизайнер ошалел и долго дулся на президента, а потом заявился и сообщил, что платье от Vionnet он сам Катерине по фигуре подгонит — не доверять же такое чудо кому ни попадя! Но когда она заикнулась о свадебном наряде, отрезал: — От Киры осталось — пользуйтесь. Вы же подбираете чужие объедки. Хорошо, что Жданов не слышал. Но пока Андрей был в Москве еще было терпимо — и пересуды женсовета, и презрительная холодность Киры, и завистливый шепоток моделей, и неприязнь Милко. Все было терпимо, а потом Андрей уехал и стало невыносимо. Он отправился в командировку сразу после выхода весенней коллекции, и его не было целый месяц, и у Кати было много-много часов, чтобы переоценить и переосмыслить происходящее. В дорогу, чтобы ему тоже было над чем подумать, она отдала свой старенький потрепанный дневник. Наверное, Жданову не обязательно было уезжать самому, но им нужен был этот месяц, чтобы окончательно разобраться в своих чувствах. И ему — спятившему где-то под Иваново, дочитавшему дневник. И ей — оставшейся в Зималетто вдруг в одиночестве, у пустой каморки, понять, каково же было ему — одному и у пустой каморки. Бесконечные счета за телефонные разговоры. Бесконечные пустые дни. Бесконечные тоскливые ночи. И однажды на рассвете Катина обида растворилась совсем, навсегда, когда она представила вдруг бесконечную ненужность своей жизни — без Андрея. И стало так страшно, что она позвонила ему в пятом часу утра, и плакала и говорила о том, чтобы он больше никогда, ни за что не оставлял так надолго её одну. И Жданов приехал уже к вечеру, сорвав переговоры и отменив следующие по списку города, потому что никакой бизнес не стоит того, чтобы твоя женщина так плакала в пятом часу утра. А на следующий день они пошли и подали заявление в ЗАГС, и отсчет пошел совсем по другому поводу. Но до свадьбы было столько дел — и показ, и Милко, который заявил, что таких тканей, какие ему нужны, уже давно не делают, и ему нужна машина времени, а Катя вдруг нашла ему эти ткани, чудом нашла, остатки с советских времен еще. И Милко махнул на неё рукой, а Ольга Вячеславовна прибежала вечером и шепотом сказала — свадебное платье рисует, уже сто листов изрисовал, всё не нравится, для царевны-лягушки нужно совершенно особенное! И все было не готово, и не хватало, как всегда, двух дней, но день икс уже наступил, и крестная-фея вовсю махала зонтиком на нерадивых флористов и дизайнеров. Катя отодвинула отчет — бесполезно. Позвонила Жданову: — Катька, — сказал он очень близко, очень бархатно. — Все в порядке, не сходи с ума. — А модели готовы? — Кать! — Я не схожу. Я… — Кать. Я тебя люблю. Но ты сходишь с ума. Послонялась по компании, но только всем мешала. И пошла наряжаться, и казалось, что бахрома на ней трясется вместе с сердцем. И чуть не упала в обморок, когда Ольга Вячеславовна принесла ей подарок от Юлианы — изумительные туфли. Те самые, от Лабутена. Хрустальные. Символ сбывшихся надежд и мечтаний от обувных дел гения. Для Кати Пушкаревой. Раз-два-три, раз-два-три. Считай, Катерина, считай. Цифры — это единственное, что тебя никогда не подводило. Еще не хватало сбиться — на глазах у всего города. Раз-два-три. Раз-два-три. Андрей ведет в танце уверенно, властно, спокойно. Он привык к такому вниманию к себе, он не обращает внимания на вспышки фотоаппаратов и разговоры. — Новая невеста Жданова… — Ну наш Андрюша снова выкрутится… — Знаете, я пробовала, а он говорит — Катеньку люблю… — Да ты что? Так и сказал? — И я пробовала. — Говорят — его секретарша. — Да вы что! Та страшная была! — Девочки, а ведь и правда она. — Это какая-то сказка… Красавец и чудовище! Раз-два-три. Раз-два-три. Катя перестает паниковать. Её ведет Жданов, а значит, он не позволит ей оступиться или упасть. И пусть впереди еще беседа с Маргаритой и Павлом, и показ — ах, этот показ! Наутро он взорвет модный мир России и Европы, и Милко проснется не просто известным — а вехой в истории моды. И Зималетто станет тем самым брэндом, который войдет в учебники. Но это завтра. А сейчас: раз-два-три, раз-два-три. …Тихая девочка в костюме официантки, не сводит с этой пары глаз. Она уже все расспросила о Пушкаревой, и теперь на душе тепло и волнительно. Потом девочка переводит взгляд на высокого красавца с бокалом мартини в руках. Он флиртует и шутит, и ему нет никакого дела до робкой официантки, подающей ему кофе по утрам. Но почему-то ей в эту минуту кажется, что и её сказка обязательно сбудется.